Я уже нарочно выходил на крыльцо и шарил под застрехой лучом фонарика – тут ли? А где же. Тень от паука, отброшенная на стенку, была в десять раз больше его самого – размером с кулак, хотя сам паук – с ноготь. Если не трогать, он практически не движется, как не движутся черные нарисованные «глаза» у него на спине…
Тьфу! Наваждение! Я сгрудил паутину, но утром он снова натянул ее там же, где она и была, а сам спрятался, забился в щель, в укрытие, покуда не стемнеет, потому что безумие не любит солнца.
Бывает и такое
В Иванове появился людоед-вегетарианец.
Другие людоеды его чураются, обзывают извращенцем, а он все равно людей есть не хочет – такой он чудак.
Звали его Васей, а работал он поваром.
Мы с ним познакомились на курсах в автошколе, потом случайно столкнулись в очереди на получение медицинских полисов в центре «Воздвиженка», на четвертом этаже.
Очередь была длинная, поэтому и разговор получился долгим и информативным.
Василий рассказал, что и папа, и мама у него тоже были людоеды, и дедушка, и бабушка, и братья, и сестры, и крестная мать, и даже священник, который крестил его в Воробьевской церкви, по ходу тоже оказался людоедом.
Очередь между тем начинала возмущаться:
– Развели бюрократию!
– Делать им нечего!
– Одни бумажки на другие меняют, а кому-то за это наши деньги текут – только карман подставляй!
– Смотри, какие нервные, – вздохнул людоед.
Дела в автошколе продвигались успешно. Инструктор называл меня «Катастрофа» за то, что, перестраиваясь из ряда в ряд, я игнорировал другие машины.
Подошел день экзаменов.
Мы с Василием сдали теорию и площадку, а на городе срезались – я слишком резко выстрелил из‐за троллейбуса на проспекте Ленина, нарушая все правила.
Хорошо, что у Василия в ГИБДД оказались знакомые людоеды, и нам удалось получить права без лишних хлопот, не садясь даже за руль, – за 12 тысяч рублей мне их на дом привезли.
Хорошее начало
Я хотел бы написать об одном художнике, который пьет чай.
Сегодня он не может опереться в своих исканиях на простые чувства, и поэтому работа представляется ему бессмысленной – все равно ничего хорошего не выйдет.
– В чем загадка простых чувств? – размышляет художник. – Почему они способны уберечь от прозябания, а больше ничего на свете не способно? Почему ниточка, связывающая меня с ними, такая ненадежная и так часто рвется в последнее время?
Вот если бы я был писатель, – мечтает художник, – я бы обязательно написал роман о простых чувствах. О том, как они – то есть, то нет.
Писателям повезло, – продолжает он думать (отчасти мстительно), – писателям очень помогают слова и мысли: это костыли, на которых держится их репутация. Но слова и мысли легко подделать. А простые чувства подделать нельзя.
Я обязательно напишу картину о простых чувствах! – решает он и, отбросив мольберт, выбегает на улицу.
Город-горгона
Иваново мечется в своих лабиринтах.
Город-горгона.
В одной из прошлых заметок я уже рассказывал о людоеде-вегетарианце. Пришла пора рассказать и о Птице-Небылице.
Она вырвалась из ада, исклевав глаза Церберу, и из всех городов за что-то выбрала наш. Ее голос сулит всевозможные проклятия, а когти – вдохновение. Оперение ее черное, глаза – желто-карие, а клюв остр, как сабля Михаила Фрунзе!
Ночью она подлетает к окнам и кого-то благословляет, а кого-то душит.
Жил знающий человек – шофер скорой помощи, философ-самоучка, который взялся поймать эту птицу и избавить Иваново от ее присутствия. Вместе с приятелем – тот работал фрезеровщиком на мебельном комбинате, и на правой руке у него не хватало указательного пальца, – они долго охотились и наконец загнали птицу в угол.
Дело происходило в заброшенном, полуразрушенном фабричном общежитии Зубковского двора. Уходя от преследования, птица метнулась в слепое помещение, где не было окон, а единственный выход сразу перекрыли. Фрезеровщик развернул металлическую сетку, готовый набросить ее на птицу. Тогда та ударилась крыльями об пол и обернулась женщиной неземной красоты. В космах черных волос она стояла обнаженная, и от нее исходило нечто вроде тлеющего мерцания.
Шофер подошел и свернул ей шею.
Фрезеровщик долго стоял ошарашенный, а потом признался: «Ты спас мне жизнь».
Трагедия человека
Смотрю в окно. Жизнь настолько странная, что кажется перевернутой.
У меня знакомый на днях попал под трамвай. В Иванове уже больше десяти лет не ходят трамваи, а он попал под трамвай.
Ему ампутировали ноги.
Я пришел его навестить – он был уже дома, жена его бросила, наняли сиделку, а он не жалуется.
«Знаешь, – говорит, – чего я хочу? Я хочу в лес – за грибами, осенью, шуршать листвой… Ты не представляешь, здоровые ноги – это так уже много».
Рядом с ним была книга (кажется, Гоголь), вместо закладки заложенная пластинкой болеутоляющих таблеток с частично вскрытыми ячейками.
И черт его дернул угодить под трамвай, где трамваи не ходят, – на ровном месте. Куда он засмотрелся?