Из прочих добродетелей (так называемых гражданских добродетелей Аристотеля) Альберти отмечает значение справедливости, умеренности и стойкости. Справедливость проявляется в благих делах: «Жить всегда так, чтобы не принести никому вреда – это и есть справедливость»; умеренность призвана быть «уздой против чрезмерных страстей и желаний», а близкая ей сдержанность «предупреждает ссоры и раздоры, укрощает дерзость своевольных, сковывает глупость»[208]
. От природы человек наделен и другими добродетелями – щедростью и гуманностью, великодушием и скромностью, состраданием и стыдливостью. Природный характер высоких нравственных качеств не исключает их развития в процессе воспитания, образования, словом, самосовершенствования человека. Добродетельным может стать всякий, кто пожелает, приложи он к тому усилия, подчеркивает Альберти, отмечая, что важный стимул в этом процессе – завоевание честного имени, общественного признания. Добродетель помогает человеку обрести как внутреннюю гармонию, так и гармонию во взаимоотношениях с другими людьми. В трактовке гуманиста virtü приобретает социальную значимость, она не только основа индивидуального счастья, но и благополучия всего общества. В отличие от пороков, произрастающих в условиях праздности, добродетель раскрывается в труде, добрых делах и поступках и этим помогает преодолению пороков. Именно она определяет путь человека к счастью. В диалоге «О семье» Альберти очень четко формулирует эту мысль, когда говорит, что счастья нельзя достичь, не совершая добрых дел, праведных и доблестных, которые не только никому не вредят, но и полезны многим. Отсюда и рассуждения участников диалога о важности труда и всякого рода занятий, вызывающих одобрение близких и сограждан, о необходимости в любом предприятии сочетать личную выгоду с пользой для общества. Лучшая награда активной, деятельной, исполненной труда жизни– почет и слава, венчающие личное счастье. «Домострой» подводит итог размышлениям гуманиста о нравственном идеале. Они приобретают еще более четкую гражданственную окраску. Всякое дело может быть полезно как самому человеку, так и другим людям, если оно сочетается со знанием и опытом. Совершенная жизнь и счастье неотделимы от стремления индивида к общественной пользе. Личное счастье, разъясняет далее Альберти, заключено «в спокойствии души, радостной, свободной и довольной собой», но оно невозможно без завоевания доброго имени, почета и уважения, то есть от того, чего ждут от тебя сограждане и что связано с общим благом[209]
. Активность, творческое начало личности становятся определяющей чертой нравственного идеала, который утверждает Альберти. Гуманист верит в способность человека своим усердием, трудом в опоре на знания творить собственное счастье, а к нему он предназначен самой природой.В связи с постулированием нравственного идеала активной гражданской жизни неизбежна оценка роли богатства и стремления к накопительству. В диалоге «О семье» Альберти уделяет особое внимание этой проблеме. Отходя от позиции церкви, осуждавшей тягу к материальным благам и тем более к обогащению в рамках торгового и финансового предпринимательства, гуманист находит оправдание и этой полезной для общества деятельности, и накопительству как таковому. Ведь богатство, если оно разумно и правильно используется, помогает обрести дружбу, поддержать нуждающихся, наконец, завоевать славу, употребив его для «великих и благороднейших целей», особенно в тех случаях, когда отечество нуждается в материальной поддержке от частных граждан. Щедрость и великодушие Альберти решительно противопоставляет алчности и связанным с нею многим порокам – они лишают человека душевного равновесия, разрушают его внутреннюю гармонию, подавляют его рассудок. Он убежден, что любое корыстное дело недостойно свободной и благородной души, поэтому «…не следует порабощать душу ради обогащения и для того только, чтобы пребывать в праздности и покое, но нужно использовать богатство так, чтобы не быть порабощенным»[210]
. Накопительство не может лишить человека нравственного совершенства, оправдание присущей многим страсти к обогащению гуманист видит лишь в том, что, не преступая разумных границ, она создает материальную основу для духовной свободы человека. Впрочем, в моральном плане эта страсть, безусловно, уступает добродетели и тем более её ценой невозможно приобретать богатство.