– Это засохло, – она мой взгляд замечает, – попрошу сегодня поменять.
– Да нет, ничего, – смущаюсь, отвожу взгляд.
– Ну как – ничего. Грязно же.
Она шевелится и стонет.
– Вот наделали со мной, не повернешься.
– А вам… а вам – что делали?
– Да всё сделали, – она кивает на живот, – убрали оттуда.
– Как – всё?
– Ну, матку, придатки. Вырезали.
– Почему так?
– Ну, надо было. Не сама захотела.
Страшно получилось, грустно – а нам жить, спать здесь. Не знаю, сколько дней.
– Простите, – говорю, – болтаю много.
– Ничего страшного. Я с позавчерашнего дня не говорила ни с кем.
Женщина представляется – она Алла, лежит уже неделю.
Мы скоро и
– Не знаешь, это очень страшно?
– Что? Операция? Да нет. Уснула, проснулась. Вообще ничего.
– Понятно.
У нее темно-рыжие волосы, веснушки.
Она шевелится в кровати, пытается сесть удобнее, но, видимо, не выходит. Замечаю еще одно – третью трубку, ведущую прямо к ее позвоночнику.
– А это – больно?
– Нет. Когда иголку втыкали только. Сейчас вообще не чувствую почти. Это эпидуралка, чтобы не болело. Только все равно болит.
Потом приходит врач и говорит, что моя операция только вечером, и пока мы можем с Аллой играть, скажем, в
За день Алле дважды позвонила десятилетняя дочь, один раз – муж, мама что-то писала, телефон вечно всхлипывал. Около шести вечера Алла смогла встать и подойти к зеркалу над общим столом, на котором теперь лишняя подушка лежит, – подошла, положила руки на живот и сказала – знаешь, я вот все врачей спрашивала: ведь там же теперь
– Господи, Алла, какая еще дыра. Придумаешь тоже.
Нет там никакой дыры, не может быть. То есть я не знаю, что там на самом деле, я почти ничего не помню из анатомии, не люблю и на сайтах про
Алла все живот гладит – точно радостная, точно беременная. По часовой стрелке, что-то шепчет.
– Это мама учила – гладить, если болит, – оправдывается. Она сорочку подтянула до пояса. На ней нет трусов, но все равно. Стараюсь не смотреть на беловатую тусклую кожу с синенькими пятнышками. – И, знаешь, помогает, до сих пор помогает. Врачам сказала – думала, будут смеяться, а они: нет, ничего, все правильно, гладь. Я и глажу. И вот когда глажу, так и кажется: что-то вместо дыры растет, появляется.
Имплантационное кровотечение
Он не улыбается, когда протягивает запечатанный бумажный пакет, – значит, они и на самом деле не смотрят, что внутри; нельзя или неинтересно. Благодарю, забираю, раздираю скрепку – да, все верно, внутри
Я вытаскиваю тест из упаковки и разворачиваю инструкцию – она короткая, да и так знаю: все равно читаю, пусть не сразу будет то, что должно. Пусть не сразу узнаю, пусть не сразу буду бояться. Почему-то вспомнила героиню фильма «Дикая» – там общественный туалет, кабинки, и мы видим глазами ее подруги только ноги в ботинках, может быть, еще спущенные трусы. И крик. Это флешбэк, а до того было путешествие, горы, рюкзак, ботинки. Это кара, наказание. Только я не отправлюсь в путешествие, потому что и сто тридцать четыре рубля на тест с трудом нашла. Еще за доставку пришлось доплачивать, потому что до минимальной суммы для бесплатной не хватало. Прибавила перекись водорода, но ничего не изменилось.
По инструкции нужно собрать мочу в какую-нибудь емкость – оглядываюсь, но в этой новой съемной комнате ни баночки, ни бутылки. Вспоминаю, что выкидывала утром засохшую зубную пасту, – долго роюсь в ведре, нахожу: среди гниющих банановых шкурок и фольги от йогурта. Отвинчиваю крышку тюбика. Надеюсь, этого хватит.
Зажмурившись, я считаю до десяти.
Один.