Читаем Красные блокноты Кристины полностью

– Это засохло, – она мой взгляд замечает, – попрошу сегодня поменять.

– Да нет, ничего, – смущаюсь, отвожу взгляд.

– Ну как – ничего. Грязно же.

Она шевелится и стонет.

– Вот наделали со мной, не повернешься.

– А вам… а вам – что делали?

– Да всё сделали, – она кивает на живот, – убрали оттуда.

– Как – всё?

– Ну, матку, придатки. Вырезали.

– Почему так?

– Ну, надо было. Не сама захотела.

Страшно получилось, грустно – а нам жить, спать здесь. Не знаю, сколько дней.

– Простите, – говорю, – болтаю много.

– Ничего страшного. Я с позавчерашнего дня не говорила ни с кем.

Женщина представляется – она Алла, лежит уже неделю.

Мы скоро и ты говорим друг другу, хотя она старше на пятнадцать лет. Но сорочки и верно одного размера – а с тем, с кем одинаковую больничную одежду носишь, по-другому не получается, если только совсем не старик. Не старуха. Хотя в соседней палате и на самом деле старики лежат, мужчины – успела заметить через приоткрытую дверь, когда медсестра вела коридором. У них там сок стоит, вода, судно на полу. У нас пока ничего, только ее пакеты. И моя неразобранная сумка, все не хочу браться.

– Не знаешь, это очень страшно?

– Что? Операция? Да нет. Уснула, проснулась. Вообще ничего.

– Понятно.

У нее темно-рыжие волосы, веснушки.

Она шевелится в кровати, пытается сесть удобнее, но, видимо, не выходит. Замечаю еще одно – третью трубку, ведущую прямо к ее позвоночнику.

– А это – больно?

– Нет. Когда иголку втыкали только. Сейчас вообще не чувствую почти. Это эпидуралка, чтобы не болело. Только все равно болит.

Потом приходит врач и говорит, что моя операция только вечером, и пока мы можем с Аллой играть, скажем, в морской бой или смотреть сериалы.

За день Алле дважды позвонила десятилетняя дочь, один раз – муж, мама что-то писала, телефон вечно всхлипывал. Около шести вечера Алла смогла встать и подойти к зеркалу над общим столом, на котором теперь лишняя подушка лежит, – подошла, положила руки на живот и сказала – знаешь, я вот все врачей спрашивала: ведь там же теперь пустота образовалась, ведь нет же ничего, ну, ни матки, ни яичников – и что теперь займет пустоту? Или так и будет во мне дыра, которую буду чувствовать? Сейчас кажется, что чувствую.

– Господи, Алла, какая еще дыра. Придумаешь тоже.

Нет там никакой дыры, не может быть. То есть я не знаю, что там на самом деле, я почти ничего не помню из анатомии, не люблю и на сайтах про тела читать, про болезни, но ведь совершенно точно мы не так устроены.

Алла все живот гладит – точно радостная, точно беременная. По часовой стрелке, что-то шепчет.

– Это мама учила – гладить, если болит, – оправдывается. Она сорочку подтянула до пояса. На ней нет трусов, но все равно. Стараюсь не смотреть на беловатую тусклую кожу с синенькими пятнышками. – И, знаешь, помогает, до сих пор помогает. Врачам сказала – думала, будут смеяться, а они: нет, ничего, все правильно, гладь. Я и глажу. И вот когда глажу, так и кажется: что-то вместо дыры растет, появляется.

Имплантационное кровотечение

Он не улыбается, когда протягивает запечатанный бумажный пакет, – значит, они и на самом деле не смотрят, что внутри; нельзя или неинтересно. Благодарю, забираю, раздираю скрепку – да, все верно, внутри эвитест, бело-фиолетовая упаковка. Раньше покупал бывший муж, а я стеснялась, вот и теперь решила не ходить в аптеку, заказать. Наверняка курьер не станет смотреть, а фармацевту придется все как есть сказать, еще и очередь услышит. Решат, что развратная, грязная. Все, все будут думать; не хочу.

Я вытаскиваю тест из упаковки и разворачиваю инструкцию – она короткая, да и так знаю: все равно читаю, пусть не сразу будет то, что должно. Пусть не сразу узнаю, пусть не сразу буду бояться. Почему-то вспомнила героиню фильма «Дикая» – там общественный туалет, кабинки, и мы видим глазами ее подруги только ноги в ботинках, может быть, еще спущенные трусы. И крик. Это флешбэк, а до того было путешествие, горы, рюкзак, ботинки. Это кара, наказание. Только я не отправлюсь в путешествие, потому что и сто тридцать четыре рубля на тест с трудом нашла. Еще за доставку пришлось доплачивать, потому что до минимальной суммы для бесплатной не хватало. Прибавила перекись водорода, но ничего не изменилось.

По инструкции нужно собрать мочу в какую-нибудь емкость – оглядываюсь, но в этой новой съемной комнате ни баночки, ни бутылки. Вспоминаю, что выкидывала утром засохшую зубную пасту, – долго роюсь в ведре, нахожу: среди гниющих банановых шкурок и фольги от йогурта. Отвинчиваю крышку тюбика. Надеюсь, этого хватит.

Погрузите тест-полоску вертикально в чистую емкость с мочой до отметки, указанной стрелками, на десять секунд.

Зажмурившись, я считаю до десяти.

Один.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Рыбья кровь
Рыбья кровь

VIII век. Верховья Дона, глухая деревня в непроходимых лесах. Юный Дарник по прозвищу Рыбья Кровь больше всего на свете хочет путешествовать. В те времена такое могли себе позволить только купцы и воины.Покинув родную землянку, Дарник отправляется в большую жизнь. По пути вокруг него собирается целая ватага таких же предприимчивых, мечтающих о воинской славе парней. Закаляясь в схватках с многочисленными противниками, где доблестью, а где хитростью покоряя города и племена, она превращается в небольшое войско, а Дарник – в настоящего воеводу, не знающего поражений и мечтающего о собственном княжестве…

Борис Сенега , Евгений Иванович Таганов , Евгений Рубаев , Евгений Таганов , Франсуаза Саган

Фантастика / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Альтернативная история / Попаданцы / Современная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее