Читаем Красные блокноты Кристины полностью

И ты вернешься только вечером, и у меня не будет сил злиться за то, что не забрала из больницы, хотя происходило важное для обеих.

Мы сразу решили.

Мы теперь сестры, сказала ты вчера, сестры не забирают друг друга из больницы.

У тебя никогда не было сестры, ты не знаешь. Может быть, и встречают, и сидят, и ухаживают. Но не стала спорить, а засобиралась – влажные салфетки взяла, сменное белье.

Дома задернули занавески, а обнялись потом – нет-нет, у меня все хорошо. Теперь только ждать.

Высокие этажи

Близко видит Аня каталку – и это хорошо, это радостно, потому что на других, высоких и железных, странно узких, живых не возят – они следуют из палат и реанимации в секционную на особом лифте, а потом отчего-то общим коридором (Аня увидела ненароком, когда села в приемном отделении, а не хотела). На невысокой каталке – бабушка, до подбородка закутанная в зеленое байковое одеяло, на одеяле немного крови.

Аня вжимается в стену, чтобы каталка не задела, но санитары везут аккуратно, тихо, не касаются ничего. Она обращает внимание на одного из них – мальчика с красивой косой челкой, мелированной прядкой, тонкими деревянными бусами на шее. И один белый беспроводной наушник в ухе. Что слушает, слушает прямо сейчас, когда толкает перед собой каталку с бабушкой в детском одеялке?

Он ловит взгляд Ани, не улыбается. От него пахнет дымом, от второго санитара – тоже. От всех – чистым воздухом с улицы, потому что дверь в приемный покой долго открытой держали, чтобы каталка проехала. А очередь волнуется, запахивается в куртки. Аня дышит. Пока с дороги никаких запахов, ночь. Только изредка скорые и такси – за теми, кого в больнице не оставляют.

Аня думает, что ее тоже не оставят, – хотя внутренне приготовилась к плохому: аппендициту, холециститу, почечной колике. Перечитала всего на сайтах, сама себя напугала. Сидит, за бок держится. Если не думать, отвлекаться – не болит почти. Если думать – сильно болит, и она уже представила, как расплачется перед хирургом и тот вызовет красивого санитара – провожать ее в отделение, в оперблок, на высокие этажи.

Ладно, бред. Никто не поведет в оперблок. Даже у тех, что после ДТП, берут кровь, наблюдают, стабилизируют. А у тебя, может, и ничего смертельного – вчера съела слишком много кисло-сладких яблок, вот и болит. Выпей спазмолитик. Выпей анальгин. Полежи. Диету соблюдай пару дней.

Санитар увозит бабушку далеко, не оглядывается. Вот ее-то наверняка на высокие этажи – каталку потом вернут только, из скорой она, не больничная. Они тут смотрят, что чье. Может быть, он потом этим же коридором пойдет – конечно, пойдет, больше тут некуда; да и новых к тому времени привезут наверняка.

– Здравствуйте, можно?

Аня стучится, хирург не поднимает лица от компьютера, кивает, говорит «присаживайтесь».

Пугает, что на вы, – они все здесь не стараются быть вежливыми, потому что так выходит быстрее. Она вспоминает капельки крови на одеяле бабушки. Может быть, у нее кровь из носа от гипертонии хлынула, вроде бы так бывает. Может быть, это пока не страшное дело.

– Ну что, – говорит хирург, – случилось?

– Да вот, – показывает на бок, – боюсь, не аппендицит ли. Болит и болит, а…

Хирург поворачивается от компьютера, просит встать, затем лечь. Несколько раз сильно нажимает на живот. И еще раз. Просит перевернуться на левый бок. Встает со стула, не моет рук – у меня чистый живот, чистый, утешает себя она, а после тех, что сидят в коридоре, он бы наверняка помыл. Или хотя бы антисептиком протер. Там женщина с завязанными в пучок темными волосами раскачивается, держится за низ живота. Ее каждые пять минут рвет в пакет. Ее бы пропустили вперед, да только по фамилии вызывают, ничего не сделаешь.

Хирург – молодой парень с пробивающейся щетиной на лице – медленный, усталый.

– Всё, вставайте. Нет у вас никакого аппендицита, – говорит.

– А что есть?

– Ничего.

Садится обратно за компьютер, щелкает.

– Я вам сейчас справку выпишу, что вы обращались. Хорошо?

– Хорошо. А что делать-то?

– Ничего. Спазмолитик выпейте. И к терапевту, если не пройдет.

– А если сильнее заболит?

– Слушайте, – он впервые смотрит на Аню, – я бы вас положил, поверьте. Даже в коридор. Я вот тут и парня до вас положил, и девушку…

Аня поднимает рюкзак с пола.

Спасибо.

В коридоре она стыдится очереди – они-то сидели, им еще сидеть, ждать, может быть, у кого-то из них вправду аппендицит или прободение язвы. И у нее меньше болит, хотя и нужно заехать в аптеку за спазмолитиком.

Снова воздух раскрывается, пахнет ночной пустотой – везут каталку, на ней мужчина с синими руками. Она отворачивается, но не успевает. Очередь не дышит. Красивый санитар закрывает руки мужчины простыней. Теперь уже и он оглядывается на Аню, но не с интересом, не с симпатией – как-то она неловко остановилась посреди коридора: девушка, дайте каталке проехать.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Рыбья кровь
Рыбья кровь

VIII век. Верховья Дона, глухая деревня в непроходимых лесах. Юный Дарник по прозвищу Рыбья Кровь больше всего на свете хочет путешествовать. В те времена такое могли себе позволить только купцы и воины.Покинув родную землянку, Дарник отправляется в большую жизнь. По пути вокруг него собирается целая ватага таких же предприимчивых, мечтающих о воинской славе парней. Закаляясь в схватках с многочисленными противниками, где доблестью, а где хитростью покоряя города и племена, она превращается в небольшое войско, а Дарник – в настоящего воеводу, не знающего поражений и мечтающего о собственном княжестве…

Борис Сенега , Евгений Иванович Таганов , Евгений Рубаев , Евгений Таганов , Франсуаза Саган

Фантастика / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Альтернативная история / Попаданцы / Современная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее