И в глазах их лайра Орисс читала восторг.
Императрица…
…она шла, отчего-то босая, облаченная в белую хламиду, не особо чистую даже, кажется, но никто из подданных не смел указать ей. Да и то дело, она ведь Императрица, что хочет, то и носит, хоть шелка, хоть хламиду.
— Что ж ты убегаешь, любовь моя? — поинтересовался тот, кто стоял к ней спиной. — Я так ждал тебя, а ты?
— Что я?
Ее сердце замерло.
И застучало.
Куда подевалась любовь? Та самая, сводившая ее с ума в последние дни? И почему неодобрение его больше не ранит?
— Смерть тебя освободила, — сказал он, поворачиваясь. И она закричала…
…закричала бы, если бы не ладонь, зажавшая рот.
— Тише, деточка, — сказали ей хрипловатым надтреснутым голосом. — Пожалуйста, тише… ты же не хочешь его спугнуть?
— Кого?
…лик того, кто стал ее мужем, смертью обрученный, был на редкость уродлив. И ее передергивало от отвращения, стоило вообще подумать о нем.
— Того, кому мы с тобой задолжали, верно? — он убрал руку ото рта. — Болит?
Болит.
В груди. И еще на душе, потому что получается, она вновь осталась одна, она всегда оставалась одна, хотя и окруженная теми, кто готов был восхищаться.
Почему так?
Самая красивая? Талантливая? Блистательная, а… все равно одна? И никому-то из мужчин, она не нужна…
— Ничего, затянется… магичка? У магичек это быстро. Ты полежи, я завесу кину, ладненько? Только не засыпай, ладно?
Орисс кивнула.
Постарается. И когда человек встал, она ухватила его за руку.
— Не уходи, пожалуйста…
— Не уйду, — он погладил ее по щеке. — Далеко не уйду. Тут побуду… пока…
— А потом?
— А потом, деточка, тебе лучше держаться от меня подальше, — со вздохом признался он.
— Почему?
…она задавала этот вопрос раньше, очень давно, когда была еще не великолепной лайрой, но лишь девочкой, желавшей знать, куда уходит мама.
И почему.
И еще почему ей нельзя с родителями, и… и потом она поняла, что в вопросах нет смысла: никто на них не ответит. Да и лайры в ответах не нуждаются, они принимают мир таким, как он есть.
— Потому что я очень плохой человек… не удивляйся. И вправду плохой… по мне костер плачет… и я уйду, так правильно будет, — этот шепот согревал, и еще ощущение присутствия рядом. — Не связывайся с некромантами, деточка…
Наверное, он вновь ее убаюкал, иначе как Орисс пропустила момент, когда странный спутник ее исчез? Зато появился другой.
Глава гильдии принес свет — зеленоватый светлячок завис над его ладонью.
— Даже так, — произнес он задумчиво. — Деточка, нехорошо убегать от судьбы…
…камень.
И кровь на камне… кровь вокруг камня… кровь узкой дорожкой уходящая куда-то в сторону… Ульрих, кажется, еще живой. Он смотрит на Орисс и, кажется, смеется. Почему?
Потому что видит то же, что и она. Эта дорожка крови, которая так манит взгляд, обман. А лойр Фитцгольд слишком самоуверен, чтобы допустить саму мысль об обмане.
Он велик.
И почти всемогущ… он склоняется над дорожкой… и исследует камень, на котором виден смазанный отпечаток ладони… и идет.
— Деточка, ты меня, конечно, поразила до глубины души. Такая воля к жизни… такая сила… теперь понятно, почему выбор пал на тебя… и мне, безусловно, жаль… но тебе придется вернуться… ты не можешь умереть где-то там…
Он наклонился и потому пропустил удар по голове. Покачнулся.
Устоял.
Почти.
Человек в грязном черном одеянии, выдававшем в нем некроманта, с силой опустил обломок камня на голову лойра Фитцгольда. И ударил вновь. И вновь. Он бил даже когда глава Гильдии рухнул на землю… и когда голова его превратилась в месиво крови и костей… а светлячок, выкатившись из раскрытой ладони, погас.
Именно тогда Орисс и услышала плач.
Тьма пела.
Ее музыка отзывалась в душе моей, заставляя камень наполняться силой. А тот, который наблюдал за представлением, был терпелив.
Он знал, что я принесла ему венец.
А Ричард монеты.
Он вытащил их из кармана и, сунув мне в руку, сказал:
— Их надо… уничтожить…
Поздно.
Монеты вспыхнули, и Ричард не удержал их. На его ладони остался красный отпечаток с императорским профилем.
— С… сволочь, — сказал Ричард и руку потер о куртку. — Уходите… уходи, пока не поздно. Он хочет забрать у меня душу.
Я же смотрела за монетами.
Катятся.
И катятся. И кружатся, выпуская бледные нити спрятанного заклятья. Оно прекрасно, ажурная конструкция, будто птица, сплетенная из лунного света.
Взмахнет крылами и…
…и взмах.
Птица села на ладонь мертвеца и вошла в нее.
…надо было что-то сделать, но… я лишь смотрела, как стремительно обрастают плотью кости.
Кожа.
Волосы.
Глаза восстановились последними, и несколько мгновений мертвец оставался отвратительно безглазым, но…
— Так-то лучше, — произнес он высоким звонким голосом, который заставил всех вздрогнуть, и заклятье неподвижности спало. — А то надоело, знаете ли, оставаться в таком виде…
Взмах руки.
И пальцы шевелятся.
— Слухи о чудесных свойствах камня оказались несколько преувеличенными… — он слегка поморщился.
Император был…
Прекрасен?
Совершенен?