Из обширного перечня произведений русской классики, начиная с сочинений А. С. Грибоедова и включая М. А. Булгакова, большинство были экранизированы, и не по одному разу. И в каждой экранизации сюжет бала и бальной истории – это та составляющая, от которой никто из постановщиков (за очень редким исключением) никогда не избавлялся и которую никто не пытался урезать – настолько она оснащает и обогащает кинокартину. Бал для художественного фильма – это красивейшее и одновременно тревожное музыкальное и танцевальное зрелище, где актеры в роли танцующих персонажей могут показать свою стать и пластику, костюмы и прически, в конечном счете – свое мастерство. Им приходится многое совмещать в одном кадре, в одной сцене: ведь они не просто танцоры, танец для них – это возможность выразить отношение к тому или к той, с кем она или он кружатся в паре. Бал – это квинтэссенция интриги художественного произведения, начало или завершение любовных коллизий, проверка намерений и чувств танцующих.
Бальные перипетии более чем многие другие сцены раскрывают замысел экранизации, выявляют характеры, желания и страсти танцующих.
Обратимся к фактам.
В экранизации 1952 года спектакля Малого театра «Горе от ума» (постановка П. М. Садовского) для Центральной студии телевидения[652]
бала в привычном понимании этого слова фактически нет. Меньше минуты экранного времени потрачено на то, чтобы под звуки вальса (играет не оркестр, как положено на балах, а невидимое фортепиано) несколько пар, кружась, плавно скрылись со сцены. Оно и понятно: Софья, приглашая Скалозуба в гости на вечер, разъясняет программу встречи:Вы вечером к нам будете?
Как рано?
Пораньше, съедутся домашние друзья,
Потанцевать под фортепияно, –
Мы в трауре, так балу дать нельзя[653]
.Но вместо танцевального вечера, вернее, на его жалком фоне, домашним друзьям Фамусова пришлось поучаствовать в фарсе: все вместе они разыгрывают сочиненную Софьей клевету о сумасшествии Чацкого. Уродливые, глухие старухи и клоунского вида разновозрастные мужчины с энтузиазмом подхватывают сплетню о повреждении ума у человека, который им сильно не нравится. Не нравится, впрочем, поделом – так он навязчив в своих обличениях; так не уместен он в бальной зале. Ему бы сдержаться, умерить свой пыл, вспомнить, что прибыл он сюда для других целей. Его ведь в дом Фамусова позвала любовь, сюда он явился прямо с дороги, не заехав домой. Но с первой же минуты торопится Александр Андреевич наградить насмешкой и отца Софьи, и ее дядюшку, и ее тетушку, и общих знакомцев, и Молчалина, и даже танцмейстера Гильоме.
А предмет его любви, к кому он скакал «и день и ночь по снеговой пустыне», Софья Фамусова, в ответ на этот шквал нападок, с досадой спрашивает его, «человека-змею»:
Тон был задан; не вышло ни любви, ни прежней дружбы, ни праздника с танцами, о чем и говорит при разъезде гостей крайне недовольная вечером графиня-внучка. Незамужней великовозрастной внучке, конечно, больше бы хотелось танцевать с молодыми кавалерами, а не выслушивать, как уродливые старики и старухи поносят какого-то приезжего, который к тому же ни с кем не танцует. Да и странно было бы видеть его вальсирующим: Чацкий в исполнении М. И. Царева (здесь артисту уже около пятидесяти), игравшего эту роль еще в театре Мей-ерходьда в 1937 году, а потом еще и много лет спустя, – выглядит как автомат для произнесения монологов, как резонер-декламатор. В его любовь к 17-летней (по пьесе) Софье поверить трудно, ибо исполнительнице этой роли, актрисе И. А. Ликсо, здесь хорошо за тридцать, а выглядит она, особенно на крупных планах, еще старше. Какой любви хочет этот поживший и изрядно помятый мужчина от этой видавшей виды женщины? Почему эта упитанная дама в свои солидные лета еще не замужем и только невестится? Как быть с анонсами картины, которые излагают содержание комедии о молодом дворянине Александре Андреевиче Чацком, после трехлетнего отсутствия возвратившемся из-за границы к своей возлюбленной (а ей тогда было всего четырнадцать), с кем они выросли вместе и с детства любили друг друга?