Вся его одежда перечисляется в нескольких строках. «У Филиппа игумена платия: четыре шубы. Шуба дорожная с сукном песцова, да три бораньих… да одеяло боранье с сукном, да телогрея песцова ветчана с платом, да телогрея белая, да каптур белый с сукном, да Каптур суконной. Да свои сапоги, да полуголянки… да 4 свитки, да две сермяги, да ряски, монатья да клобук, да монатейка середняя, да малая, да трои рукавицы, да двои ногавицы, да медведно санное, да медведенко малое»[50]
. У игумена было только необходимое по новоучрежденному «Уставу», особенно если учесть в каких условиях жили (да и живут) соловчане – им приходится не снимать теплые вещи по 9-10 месяцев в году, одежда быстро снашивается. Настоятель располагал не бо́льшим количеством имущества, чем было его у некоторых старцев обители и чуть бо́льшим, чем у основной массы иноков. Между тем, Филипп оказался в роли почти самодержавного правителя большой области на русском севере. Он мог бы позволить себе много большее…Но не считал необходимым.
В нем жил все тот же пустынник и аскет, когда-то обходившийся камнем вместо подушки и пасшим овец за прокорм у онежского крестьянина. Корыстолюбие миновало Филиппа. Он умел добыть неисчислимые богатства своей обители, однако сам обходился малым.
Современный историк И.А.Лобакова увидела в «Уставе» те качества характера Филиппа, которые видны и в его грамотах, и в Житии: терпимость, искреннюю заботу о людях, любовь к ним, готовность войти в положение других. «Не случайно в тексте так часто повторяются слова «Кому будет пригоже», «за нужу», «по разсуждению»».
Всматриваясь в жизнь святого Филиппа, скоро чувствуешь растущее удивление. Разве могла произойти с человеком, достигшим возраста зрелости, столь разительная, столь невероятная перемена? Порой кажется, что Филипп во игуменах соловецких – совсем другой человек, что инок смиренный, полный радостями пустынничества, куда-то исчез, и его заменила личность деятельная, волевая, энергичная и разворотливая. Тихий, гордость в себе убивший монашек, обращается в настоятеля с каменным характером, правителя большой области, администратора, которому до всего есть дело…[51]
Автор этих строк никогда не вел столь насыщенной и столь самоотверженной духовной жизни, как святой Филипп. Не пустынничал. Не умел смиряться до такой степени. Не монашествовал и, тем более, не наставничал в отношении монахов. И даже не имел наставника, сравнимого по духовному опыту с кем-то из старцев соловецких. Что ж остается? Глядеть на фигуру святителя снизу вверх, с восхищением и любованием, пытаться взять от истории его жизни то, что может быть полезно собственной душе.
Но не более того.
Все прочее – догадки, предположния.
Ниже, в нескольких абзацах, содержится объяснение, которое автор этой книги тщится дать изумительнуому перелому в жизни святого. Следует относиться к этим абзацам с подобающей осторожностью. Нет выше загадки среди людей, чем преображения их душ от одного образа мыслей и действий к другому. Но тайна души святого – глубже, чем у кого бы то ни было, и еще труднее проникнуть в нее. Поэтому сказанное ниже не должно оцениваться как результат личного опыта или как твердое знание, ибо это всего лишь мнение.
Святость можно воспринимать в качестве языка, с помощью которого Бог разговаривает с людьми. Жизнь всякого человека содержит в себе притчу, рассказанную Богом другим людям, или даже несколько притч, следующих одна за другой. Но судьба святого – на виду. Он есть свет на горе, к которому люди поднимают взгляды. А значит, сказанное через святого видно и понятно многим, – тем, кто даст себе труд всмотреться в его жизнь, вдуматься в значение его слов и поступков. Без сомнения, понимание это редко обладает полной ясностью – Промысел Божий для людского разумения прозрачным, подобно стеклу, быть не может. Лишь великие подвижники, вероятно, осознают все пласты смысла, вложенного Высшим Судией в притчи-судьбы. Но самое общее значение доступно любому, кто обладает верой и любовью, ведь дается оно ради научения тому, как спасать душу.
Так что́ есть причта, содержащаяся в соловецком периоде жизни святого Филиппа?