– Ну так кури.
– Не сейчас, – в тоне мага слышалась улыбка.
– Ты же помнишь наш самый первый разговор, – глядя вдаль, говорил Аранарт. – Когда ты хотел узнать, собираюсь ли я бросаться на Врага. Когда придет час беды… за мой народ я спокоен: он выстоит, что бы ни было. А хоббиты? А чем станут через несколько веков недобитые рудаурцы? Кто направит мечи дунаданов на их защиту? Разве только среди моих потомков будет новый Король… а пока его нет?
– Хорошо. Я прокашляю что-нибудь нужное твоему потомку, – маг усилием воли возвращался к обычному Гэндальфу, – если ты обещаешь, что он не будет так упрям, как ты.
– Эстель, эстель, – с улыбкой ответил Король.
Теперь ждали только Нимсигиля. И благодарили судьбу за то, что он так далеко.
Еще один день вместе.
Еще.
Аранарт молчал почти всё время, отвечая приходящим к нему лишь тем, что брал их руки в свои. Но нужно ли им было иное?
Один из сыновей Элронда взял арфу, принесенную с собой, и тихо заиграл. Петь не могли, да и о чем бы они стали петь сейчас? Но музыка заполнила оглушительную тишину прощания, передавая людям то, что видели бессмертные – и человек, перешедший по ту сторону жизни.
Аэглен, взявший свою арфу несмотря на спешность сборов, набрался духу… нет, не подыграть Элладану… побеседовать с ним. Языком струн. И этот разговор смертного с вечным, разговор о том, чему люди не найдут слов, даже говоря на синдарине, ответы и вопросы от сердца к сердцу, минуя разум, – этот разговор был понятен всем, кто внимал ему. Аранарт слушал их, слабо улыбаясь и кивая в согласии.
Наконец добрался Нимсигиль. Сильнее, чем многодневным бегом, измученной мыслью, что всё напрасно и он опоздал. Перед ним расступились, даже музыка смолкла, а юноша просто рухнул перед дедом, упав лицом ему в колени.
– Неужели ты мог подумать, что я не дождусь воина с границы? – сказал Король, и в его тихом голосе не было укора, только улыбка. – Отдышись.
Вот теперь – все.
Теперь – всё.
– Что ты наденешь? – спросила его Ранвен вечером.
Он едва улыбнулся и качнул головой.
Она понимала неуместность своего вопроса, но ей хотелось говорить с ним. Последний раз говорить с ним.
– Будете хоронить, не делайте глупостей, – сказал он. – Мертвому телу наряды и украшения ни к чему.
– Хорошо. – Она держалась, с трудом, но держалась.
– И не вздумайте класть в курган оружие.
– Я передам.
И я сдержу слезы.
– Ранвен, – едва слышно выдохнул он, – спасибо тебе за эти годы. Я сделал в жизни что-то правильное, раз заслужил тебя.
И тут ее слезы хлынули.
Это были не слезы горя – она видела светлый путь, которым он уходит, она понимала и принимала это. Она плакала даже не потому, что рушился мир, который она с такой любовью выстроила и в котором жила почти всю жизнь, – она знала, что рано или поздно… и лучше так, всё и сразу, чем медленное разрушение. Но за эти недели слишком много новых, неведомых и мощных чувств обрушилось на нее, и Ранвен была неготова к ним.
Король ее понял, кивнул: иди ко мне.
Она уткнулась лицом в плечо деду, он гладил ее по волосам (темно-каштановым, как у ушедшей Риан), ее слезы лились, но их не стоило стыдиться и за них он не укорил бы ее даже раньше.
Отплакавшись, она почувствовала себя чистой и легкой. Так бывает, когда гроза пронеслась.
…надо идти и делать свое дело. Сегодняшний пир – не из тех, где заботишься об угощении, но надо…
Надо. Слово для живых.
Как нынешний пир не похож на тот, который он помнит.
Ни нарядов, ни особых блюд.
Ничего внешнего.
Простая еда – для тех, кто способен в эту ночь чувствовать голод. И едва ли не вода в кувшинах.
А арфы, оказывается, у четверых.
И можно просто петь – обычными, привычными песнями закрываясь от ледяного дыхания Великой Тайны.
Или наоборот – открываясь ей?
Какой долгой будет эта ночь.
Как много времени до рассвета.
Голоса людей переплетаются, как нити в кружеве: один, несколько, все вместе… уступая эльфам…
А Хэлгон молчит. Маленьким Ондомиром, давно уснувшим у него на руках, как щитом закрылся. Бедняга. Опасно эльфам подходить к людям слишком близко, опасно… и не помочь ему, и не попросит он помощи… и кто знает, как эльфам переживать такую утрату? один Элронд и знает, но вот уж с кем этот огнеглазый не станет…
У Элрохира красивый голос. Сильный, звучный. Думаешь, твой дядя уходил так же? если отбросить всё внешнее? из пещер ли уходить, из дворца ли… тропа одна.
Что молчишь, старый гордец? Доволен? Ни о чем не жалеешь?
…песнь летит в синеву, освобождая души от гнета утраты.
Нет, Гэндальф, не о чем жалеть. Былого не изменить, а сожаление – прибежище для робких. Гордость вождя для народа – что солнце для всходов: обогреет молодую поросль, но беда, если разгорится в час расцвета.
Мы ошибались, называя себя арнорцами. Мы другой народ. Неведомый прежде. У нас другой язык. Другие обычаи. Мы мыслим иначе. Время даст нам новое имя.
Ты знаешь, Гэндальф, почему в их сердцах нет горя? Не потому, что они мужественны, нет. Просто не смерть собрала их сегодня.
Рождение.
Рождение нашего народа.