Можно много говорить о других персонажах – и о способности автора создать их едва ли не двумя-тремя эпизодами (я, например, узнала об Элронде больше, чем из всех текстов Толкиена). Прекрасны Арведуи и Фириэль, великолепен Садрон, смешон и в то же время трогателен бедолага Эарнур, Вильвэ… Вильвэ описуем только междометиями, по большей части восхищённо-нецензурными. Отдельно, наверное, стоило бы сказать о принципиальном отсутствии в романе отрицательных персонажей (хотя арнорцы в истории помолвки Аранарта и Риан, скажем, несвободны от
Начнём с того, что он в романе – самостоятельная личность, а не любимое оружие Саурона. Притом – что неизбежно для точного контраста с командой Аранарта – не картонное зло, а цельноскроенный, прописанный антагонист, у которого есть свои правила, свои обычаи, а значит – свои цели и мотивы, пусть даже они героям (и читателю) неизвестны. С таким врагом почётно сражаться, потому что до сражения с ним нужно дорасти: чтобы просто разглядеть Чародея у катапульт в битве при Отравной, Аранарту и другим командирам нужно продемонстрировать неслабый уровень выдержки и гибкости. Из туповатого канонного дементора на безмозглой крылатой твари Ангмарец становится стихией, обладающей разумом, для победы над которой нужны и самоотверженность, и смирение: бросающийся очертя голову в омут Эарнур проигрывает дважды, а побеждает Садрон, осознающий свою малость перед таким врагом, но не позволяющий этому осознанию восторжествовать над волей и разумом.
Король-Чародей – ещё одна большая загадка романа, но в этой загадке – обнадёживающая сила. Поступки его никак не просчитываются: меня не оставляет описанная в «Мёрзлых травах» ситуация, когда Ангмарец, зная, что дунаданы пользуются припасами его разбитых отрядов, тем не менее не приходит к напрашивающемуся решению отравить зерно и тем лишить противников их главного спасения – лошадей. Рыцарственность? Стремление сохранить красоту игры? Но это Ангмарец, а не лорд Броннир, не способный напасть на спящего, и в битве при Отравной он едва не побеждает именно что обманом, идущим поперёк всех правил. Прав ли тут Кирдан, считающий, что решения Тьмы внятны лишь Тьме, или же мы просто слишком мало знаем о Короле-Чародее? Возможно, и цель его – не столько победить Арнор, сколько втянуть его в вечную войну, на гребне которой – всегда он, Ангмарец, и верно поступают Арведуи и его сын, последовательно уклоняющиеся от открытых военных действий, как только это становится возможным. В любом случае этот Чародей куда ближе не спесивому болтуну «Возвращения Короля», а воину из джексонова «Братства», который на Амон Сул салютует мечом маленьким хоббитам, прежде чем начать безнадёжный для тех бой. И это выводит нас на следующий момент.
3. Время
Вернёмся ещё раз к сцене сожжения Форноста, когда в одном моменте рассказывания внезапно совмещаются повествования о двух предельно разведённых на хронологической оси событиях: поведение Аранарта – и воспоминания о нём много лет спустя. Помимо того, что это обстоятельство уже здесь превращает князя в легендарную фигуру, воздвигая эпическую дистанцию между ним и его народом, есть и ещё одна вещь, о которой необходимо сказать. Жизненный путь Аранарта – это, кроме всего прочего, борьба со временем, внутри законов которого он вынужден существовать. Строго по Гэндальфу «Властелина Колец»: мы не выбираем время, в которое живём, но в наших силах решать, что делать с временем, отпущенным нам. Аранарт своё время последовательно и целенаправленно превращает в эпическое – циклический миф, исторические связи которого с настоящим надёжно и успокоительно разорваны, тогда как культурным, напротив, обеспечена долгая жизнь.
Изначально время Аранарта (как и время любого культурного героя, взятое изнутри повествования) – разумеется, авантюрное. Неслучайно его отец Арведуи – последний король Севера в буквальном, номинативном смысле. На нём не заканчивается династия Арнора, как опасаются персонажи, зато на нём прерывается