Ну да ладно. К счастью, не очень всколыхнулись селяне в Канилицах. Хоть и "правды" Агафьи наслушались, а всё-таки не те времена, чтобы ведьм на кострах жечь. Покричали, погалдели, каждый со своей правдой сунулся, а бурлашить не стали. Да и разобрался народец по домам, а которые и скучковались горесть приглушить... Да и то сказать, больно Агафья "в показаниях путалась". Всю вину на Елима и Талю взвалила, а сама на Петра Кашинкова накинулась. Странно, конечно... Так и решили, что сбрендила баба. Однако молва всё равно покатилась колесом по дворам, покатилась, а там и полоумного Игната достигла... Того самого, слышь-ка, который раньше у Елима в Забродках охотился. Ну и узнал он, что Таля, внучка Елима, в Канилицы приехала. Тут же и замыслил к ней сходить.
После той переборки жизненной с Игнатом перемена дивная случилась. Раньше, помнишь же, у него мысли ворохались, как бы побольше у леса взять. Ради корысти и нароста денежного на всякое злодейство был готов. А тут вдруг в нём талант художника открылся... Попробовал он поначалу этюд лёгонький написать, и так у него ладненько получилось, что будто рука сама по себе каждое движение знает. Словно Игнат живописцем родился и с малолетства картины писал. Потом и портреты из-под карандаша пошли. Так, понимаешь, руку набил, что и за масло взялся.
Второй год он уже тихонький-тихонький, воды не замутит. Поглядывает на всех робко, а чтобы в злобе распалиться или руганью разить, как ранешно, таким его уже давно не видели. Вгладь только слова пускает. Не то чтобы оглядчивый и трясливый стал, вовсе нет, просто наново на жизнь глянул. Да и то сказать, и смотрит по-доброму, теплинка в глазах поселилась. Довольство с лица слетело, и уж не кичится перед другими, а за скромного слывёт. Ружьё у него отняли, как только из сумасшедшего дома вернулся. Так и сказали: негоже, дескать, "такому" оружие держать, раз на людей кидался, то и до другого случая недалеко. Хотя он и сам зарёкся в лес на охоту ходить. Всё больше любоваться на природу идет и грибы-ягоды собирать. Сам уж недолюбливает охотников. Встретит кого-нибудь с ружьём в лесу и чуть ли не слёзно просит домой поворотиться.
-- Тут у нас сухонос гнездится, а вы стрелять будете, -- говорит он всякий раз. -- Как бы ни напугали.
Не каждый охотник про сухоноса-то слышал, потому и сразу выспрашивает, что за невидаль такая.
-- Это такой вид гусей, очень редкий, занесён в Красную книгу, -- серьёзно объясняет Игнат. -- Он около двадцати лет у нас не гнездился, и вот сейчас уже второй год гусята в наших краях выводятся. Узнали, наверно, сухоносы, что заказник сделали, и обратно прилетели. Очень уж пугливые птицы...
Надают ему, бывало, тумаков, а он всё равно на рожон лезет. Сам себе и определил жизненную линию: дескать, за старое плачу, так мне и надо.
Вот такой Игнат стал. А надумал он, знаешь, картину Тале в подарок поднести. И не простую... Со смыслом так-то. На прошлой неделе только вот написал маслом и уж намерился Елиму в Забродки везти, а тут внучка его объявилась. Обрадовался, конечно, захотелось ему узнать, как Таля на его творение посмотрит.
Картина и впрямь на диво, самый подарок и есть. На ней сам Елима изображён, и до того, слышь-ка, сходство истое, будто фотография какая. На полотне Елим возле печки в стареньком кресле сидит и на руку в задумчивости голову приклонил. На левом плече у него орёл-беркут важно восседает, а на коленях барсучишка, с лисьим хвостом на заду, задремал... Ну и справа рядышком так-то косуля, с алыми бусками на шее, стоит, замерла смирёхонько, и будто с улыбкой хитрющей напредки смотрит.
Доставил Игнат картину, в простынь белую завёрнутую, к дому Ленки-плясуньи и кликнул хозяйку из-за калитки.
-- Вот принёс... -- скромно потупился он и перед собой картину выставил. -- Хочу внучке Елима в подарок поднести.
Ленка-плясунья на него недоверчиво посмотрела -- что от дуралея, на голову ушибленного, ждать? Не сразу, понятно, и решилась. Больше минуты пытливо на его подсекшееся лицо смотрела, а потом всё-таки смилилась.
-- Ладно, заходи, -- снизошла она и погрозила, как дитю малому: -- Только смотри у меня! Девушка с города, всего боится...
А какой от Игната страх? И комара даже теперь не хлопнет, и мошку какую. Его ребятня по всей деревне гоняет, а он и голоса не повысит. Всякие насмешки терпит, да и сам иной раз вместе со всеми над собой смехотничает. Оттого селяне все кому не лень стращают ему да пальцем грозят.
Лена запустила Игната в избу и говорит Тале:
-- Глянь, подружка, какую картину художник наш намалевал...
-- Вот принёс... -- опять робко сказал Игнат и ткань с картины снял. -- Елиму посвящение...
Таля увидела дедушкин облик да так и ахнула! На портрет любуется и глазам не верит.
-- Неужели вы это сами?.. -- спросила она и восхищённо на Игната воззрилась.
Игнат скромно потупился и промычал что-то несвязное.
-- Дедушка животных очень любит. Только у вас странные они какие-то... А медведицы Насти почему нет?
-- Так не было её там... -- смущённо заулыбался Игнат.