Спекки передохнул немного, подошел к буфету, налил в стакан воды и стал пить медленными глотками. Видно было, что рассказ взволновал его. Англичанин слушал опустив голову и не поднял ее, когда Спекки замолчал.
— Теперь нас окружает целая флотилия, — сказал Спекки, вернувшись к столу. — А я иногда думаю: может, и к лучшему? Здоровье Джузеппе требует спокойной, размеренной жизни. Шестьдесят лет…
— Если позволено будет так выразиться, шестьдесят лет не баран начихал, — откликнулся Смит, — но для него это не возраст. Он еще покажет себя. Я привез ему скромный подарок. Винчестер. Если понравится, можно совершить выгодную сделку. Отдаю партию ружей за бесценок. Из уважения к генералу. Не понадобится — перепродаст. С вашего разрешения, с большой выгодой. Что вы на это скажете, сэр?
Спекки замахал руками:
— Ради всего святого, не заговаривайте об оружии! Мне кажется, что после последней попытки он совершенно успокоился, предался сельским занятиям. Не тревожьте его воображения.
В столовой появился расторопный Галлеано, поставил поднос на буфет, расстелил скатерть, брякнул на стол горку тарелок, разложил салфетки. Следом за ним вошла коротконогая женщина с ребенком на руках и, переваливаясь как утка, продефилировала вдоль стола.
— Можно бы обойтись и без салфеток, — процедила она сквозь зубы.
— А как быть с носовыми платками? — живо откликнулся Галлеано. — Может, тоже прикажете сморкаться в руку?
— Белье изнашивается от частой стирки, — не смущаясь, ответила она и выплыла из комнаты.
От Смита не ускользнуло, что Спекки и Галлеано заговорщически переглянулись, но он не успел задать вопроса. Галлеано торжественно объявил:
— Генерал вернулся. С трофеем. Нашли ягненочка. Вытащили несмышленыша из расселины.
Гарибальди вошел веселый, с красным обветренным лицом, смахивая со лба еще не просохшие после умывания волосы. Смита удивило, как он мало изменился. Только на переносице появилось пенсне на черном шнурочке в легкой железной оправе, да и ходил он теперь по комнате, опираясь на светлую узловатую палку. Быстрыми шагами подошел к Смиту, размашисто обнял.
— Мне уже сказали, что вы здесь. Рад. Это же встреча с молодостью! Но как вам удалось пробиться сквозь заслоны? Сесть на почтовый катер в Маддалене в эти месяцы, кажется, еще никому не удавалось.
До крайности польщенный его радушием, Смит скромно потупился.
— У меня есть волшебный ключ, с вашего разрешения. Отпирает все двери, — И он подбросил на ладони увесистый кожаный кошелек.
Обедали вчетвером, вместе с Галлеано. Веселый разговор не смолкал. Хохотали, как школьники, вспоминая, как, закинув голову к небу, подвывал пес Ганимед в тщетной надежде приманить коварного ястреба, как лихо вскакивал на коня президент Гонсалвис, как долго хранилась в бумажнике Гарибальди камелия донны Мануэлы, покуда не высохла и не превратилась в порошок. Спекки, который не мог принимать участия в этой дружеской беседе, с умилением смотрел на Гарибальди. Давно он не видел его таким веселым. Наконец и ему удалось вставить словечко. Он поднял бокал и даже встал для торжественности.
— Каждый возраст имеет свои достоинства, — начал он. — Однако нет времени лучше детства и старости. — Почему? Да потому, что и в те и в эти годы человек избавлен от груза забот и ответственности. Но старость богаче детства: у нее еще есть сокровища воспоминаний. Так выпьем же за старость и…
— Безответственность, — закончил Галлеано.
— Кто же избавил стариков от ответственности? — спросил Гарибальди.
— Время, — не задумываясь ответил Спекки.
— Я никогда в жизни не подчинялся никакому хозяину, — шутливо-грозно нахмурился Гарибальди. — И ты хочешь, чтобы я покорился самому беспощадному? Чтобы я покорился времени? Нет, мы выпьем за молодость, которая не кончается.
— Генерал прав, — поддержал Смит. — Преподобный Уэлш, наш приходский священник, всегда говорит, что души человеческие обновляются на небесах.
— Н-ну, положим, я совсем не то имел в виду, — пробормотал Гарибальди.
— Позволено будет сказать, генерал, на словах вы всегда были безбожником, но на деле — истинный христианин, — бубнил захмелевший Смит. — Скажу больше: не помню случая, чтобы вы нарушили хоть одну евангельскую заповедь.
— Не убий, например, — подсказал Гарибальди.
— На войне — не считается. Но вы сбили меня, генерал. Я хотел сказать… Хотел предложить тост за эту мирную и достойную трудовую жизнь на уединенном острове, далекую от корысти и земной тщеты. За завершение ратных подвигов. За покой! Вы согласны со мной, джентльмены?
Чувства умиления, гордости, восторга распирали подвыпившего англичанина. Он ожидал встретить более сухое отношение к себе, более роскошную и холодную обстановку, а самого Гарибальди занятым какой-то непостижимой деятельностью в высоких сферах. Он изнемогал от прилива благодарности, испытывал неудержимую потребность расплатиться за эту дружескую встречу, совершить великодушный поступок. Покосившись на Спекки, он шепнул Гарибальди:
— Я хотел бы поговорить с вами наедине.
Тот молча кивнул и после десерта, дружески обняв Смита, увлек его в свою комнату.