Именно с ней навсегда связалось в памяти мое первое и по-настоящему глубокое знакомство с Россией, здесь даже более подходит другое ее название – с Русью. Меня потрясла реальность, за которой стояла пушкинская игра слов в одном из эпиграфов «Евгения Онегина», где он дает юмористический перевод по случайному созвучию латинского слова «rus» («деревня») как «Русь». Ведь нас, двух романтически настроенных совсем молоденьких девчонок, руководствуясь программой практики, судьба на две недели занесла в самую глухую деревеньку – в буквальном смысле
Такая форма учебного процесса, как диалектологическая практика, имела свои, для многих непреодолимые сложности. Прежде всего, она в первый (и обязательный) раз проходила еще до лекционного и практического курса диалектологии, который читался в последующий год. Тем не менее напечатанный опросник (около 300 вопросов) включал все: фонетику, грамматику, словарь и фразеологию. На каждый вопрос, даже с подпунктами, собиратель должен был за десять дней ответить, руководствуясь анализом записей речи в тетрадках. Разумеется, при отсутствии знаний о реконструкции «ять», например, или типов склонения-спряжения практиканту приходилось пользоваться своей интуицией, отсюда и некачественные материалы, которые многим приходилось потом дорабатывать до новой сессии с экзаменом по диалектологии. Так что путешествия по далеким «медвежьим углам» были далеко не прогулкой.
Нас с Ларисой тут же встретили неприятные и непредсказуемые сюрпризы: 1) богатырский запой председателя сельсовета (из-за него до последнего дня мы не могли, объяснив свою «миссию», зарегистрировать документы); 2) большая проблема с поисками стариков-информантов, поскольку большинство из них оказались сосланными из южных регионов и не могли поэтому представлять для нас интереса. Зато они не на шутку пугали двух глупых девиц таинственностью своей биографии. Кажется, только благодаря расторопности Лариски и ее внезапно проснувшемуся мудрому практицизму мы вышли, наконец, на нашу чудную неграмотную бабушку Петровну – кладезь не только народной мудрости и выразительной речи, но и доброты, радушного гостеприимства, хотя жила очень бедно и одиноко. Однако та же практичная Лариска, честно сказать, частенько увиливала от самой неинтересной будничной работы по проверке записей и их обобщению, с удовольствием доверившись в этом мне.
Для нас обеих крайняя нищета здешних жителей оказалась очень печальным открытием, поскольку в городах она была уже преодолена к этому времени. Поразили и обеденная «тюря» с черным хлебом на кипятке, присыпанная перьями лука, и всеобщий искренний восторг от привезенных нами банок с тушенкой, и чуть ли не поголовные рахиты младенцев и детей, не знавших сахара, и самовар как заветный показатель благосостояния. Не случайно мы, вернувшись с практики, не могли успокоиться, пока не отправили нашей Петровне этот вожделенный самовар вкупе с леденцами – предел мечтаний старушки. Но не могу не заметить, что во время второй и факультативной моей практики (через три года) жизнь северной деревни улучшилась на порядок. Тяжелые последствия войны здесь ярко сказывались никак не менее десяти лет.
Кроме открытой нужды, нас тогда поразила и всеобщая малограмотность или даже полная неграмотность здешних колхозников. Пока я, по папиному обычаю, возилась с малышами, всячески просвещая их, Лариса, с ее искренней простотой и душевностью, неожиданно оказалась необычайно востребована у деревенских ровесниц как долгожданный писарь. Она записывала под диктовку или даже просто сама сочиняла (!) от их имени любовные послания возлюбленным в армию.
В этой архангельской глухомани мы с ней трижды были на волоске если не от гибели, то от больших неприятностей (в глухом лесу, где встретились с медведицей; когда стоя ехали на грузовике под управлением очень пьяного водителя и на переправе через бурную реку Пинегу). Лариска везде была молодцом и надежным товарищем!