– Вы как-то упомянули, что нуждаетесь в огромной сумме. Вы могли бы смириться с существующим положением – ради, как вы это сказали когда-то, больших денег. Вы этого не сделали.
– Алекс, вы меня все время романтизируете. Мне действительно нужны огромные деньги. Но они нужны мне, чтобы получить свободу. От Форда, от Вандерера, от любого другого, кто пожелает распоряжаться, что мне делать и чего не делать.
– А если бы вы были сейчас бедны? Вы бы подумали о том, что если изловчиться и сыграть на привязанности мадемуазель Вандерер достаточно продолжительное время, в конце концов можно было бы жениться на ней?
– Я был беден, когда подписывал контракт с Фордом.
– Это означает: «да»? Будь вы бедны сегодня, подумали бы о женитьбе на богатой наследнице?
– Будь я беден сегодня, я бы счел, что гонорар за наше дело сделает меня более счастливым, чем женитьба на приданом и переход в собственность корпорации. Как раз думал: подвернись мне такое дело пятнадцать лет назад – это было бы…
Коммерсант запнулся, не в силах даже облечь в слова охватившие его чувства, но Фокс оборвал: – Пятнадцать лет назад вам не могло подвернуться такого дела, потому что вы бы с ним не справились. Видите, вы противоречите самому себе. Даже при вашем… назовем это «не вполне законным» хобби вам, тем не менее, дороже нечто более ценное, чем деньги. И лишнее тому доказательство – то, что вы, имея возможность, все-таки не прикоснулись к золотым украшениям, в отличие от неразборчивого господина Лоу!
– А вы? Вы что, тоже их не тронули?
– Бог мой, нет, конечно! В нашей ситуации было бы безумием прикасаться к золоту, а я не настолько глуп, чтобы позволить любви к деньгам возобладать над здравым смыслом.
– Так, значит, и не вы подбросили побрякушки в палатку этим бабуинам, Лоу и Хеттфильду?
– Неужели вы думаете, что в этом была необходимость?
Саммерс усмехнулся.
– Вы ловкий человек, Фокс. Ваша ловкость позволила бы вам спрятать украденное достаточно надежно, чтобы его не нашел никакой Вандерер. Вы не тронули золота по другим причинам.
Фокс засмеялся.
– Вспомните, Джейк, наш разговор о феллахах. Можно обчистить иностранца, но нельзя – соотечественника. Нельзя красть у человека, который живет в отеле, но совершенно необходимо сделать это у путешественника, поставившего палатку в пустыне. Можно…
– …свистнуть сокровище, провернув аферу, но некрасиво брать то, что просто плохо лежит?
– Да. Теперь вы понимаете?
– Но… – Саммерс не мог избавиться от недоумения, – вы ведь все-таки были карманником.
– Видите ли, друг мой, я действительно был вором. Этот талант проявился у меня еще в приюте, и было бы грешно им не воспользоваться. Однако, как бы вам сказать, – Фокс, глядя в потолок, рассмеялся. – И у воров имеются свои понятия о чести, о дозволенном и недозволенном. Я ни в коей мере себя не оправдываю, но… то было тяжелое время. Теперь, когда в этом нет никакой необходимости – вы ведь понимаете, что я хочу сказать?
Саммерс расхохотался. Профессор улыбнулся. А Фокс продолжал:
– Моя тетушка была набожной женщиной. Так что и здесь у нас с вами имеется сходство. Другое дело, что детство, проведенное за кулисами в обществе кордебалета, наложило на меня свой отпечаток. Который беспечная жизнь с тетей, не имевшей других объектов для излияния своей привязанности, а также избыток времени, который я тратил на чтение, лишь усилили. Единство противоположностей. Суровые правила – и свобода от всяких правил. Эгоизм и человеколюбие. Добро и зло, si vous comprenez [13] . Джейк, вы могли стать блестящим проповедником. Я – недурным ученым. Но некая невидимая рука подмешала в состав любовь к шуткам – и процесс кристаллизации завершился.
– И я очень этому рад! – с заметным раздражением проговорил профессор. – Жаль только, что эта рука сделала вас таким занудой. Давайте же приведем себя в приличный вид и пойдем, наконец, обедать!
– Надо же, – медленно произнес Саммерс, когда официант, накрыв на стол, удалился, – а ведь мы гораздо более похожи, чем я думал…