Он нервничал и понимал, что все это видят. Он всегда нервничал и раздражался перед операцией. Отойдя от стены, он прошел к столу и стал напихивать в карманы гранаты из седельной сумы сыромятной кожи, наклонно прислоненной к ножке стола.
Роберт Джордан присел на корточки рядом с ним и, протянув руку, тоже достал четыре гранаты. Три из них были бочкообразными гранатами Миллса, тяжелыми, железными, с клеткой бороздок на боках и пружинным рычагом, придерживаемым в нужной позиции чекой с предохранительным кольцом.
– Откуда они у вас? – спросил он Эладио.
– Эти-то? Эти из Республики. Старик принес.
– И как они?
–
– Это я их принес, – сказал Ансельмо. – Шестьдесят штук в одном мешке. Девяносто фунтов веса,
– Вы ими уже пользовались? – спросил у Пилар Роберт Джордан.
–
При упоминании имени Пабло Агустин разразился бранью. В свете очага Роберт Джордан увидел, как изменилось выражение лица Пилар.
– Хватит об этом, – резко оборвала она Агустина. – Какой толк в болтовне?
– Они осечки не дают? – Роберт Джордан держал в руке выкрашенную серой краской гранату, трогая чеку ногтем большого пальца.
– Никогда, – сказал Эладио. – Ни одна из тех, что мы использовали, не подвела.
– А как быстро они взрываются?
– Как только долетают до цели, так и взрываются. Быстро. Достаточно быстро.
– А эти?
Роберт Джордан взял в руку похожую формой на суповую миску гранату с проволочной петлей.
– Эти – дрянь, – ответил ему Эладио. – Взрываться-то они взрываются. Только от них – одна вспышка, а осколков нет.
– Но взрываются всегда?
–
– Но вы же сами сказали, что те, другие, всегда взрываются.
– Я такого не говорила. Ты спрашивал их, а не меня. А я никакого
– Те – все взрываются, – упрямо повторил Эладио. – Говори правду, женщина.
– Откуда тебе знать, все они взрываются или не все? – огрызнулась Пилар. – Это Пабло их бросал, а ты в Отеро никого не убил.
– Это шлюхино отродье… – начал было Агустин.
– Перестань, – свирепо оборвала его Пилар, потом продолжила, обращаясь к Роберту Джордану: – Все они в общем-то одинаковые,
Наверное, лучше бросать их попарно – одну такую, другую такую, подумал Роберт Джордан. Но те, что с бороздками, метать легче, и они надежнее.
– Думаешь, придется бросать гранаты,
– Не исключено, – ответил Роберт Джордан.
Но на самом деле, сидя на корточках и сортируя гранаты, он думал о другом: это же невозможно. И как только я мог так обманывать себя, не понимаю. Мы были обречены, как только они напали на Сордо, так же как Сордо был обречен, как только перестал идти снег. Просто ты никак не хочешь признать это. Вот ты и продолжал составлять план, зная, что его невозможно будет осуществить. Составил, а теперь понимаешь, что толку от него никакого. В такое время, утром, – никакого. Конечно, с тем, что у тебя есть, ты легко сможешь захватить любой из постов. Но оба сразу – нет. То есть ты не можешь быть в этом уверен. Не обманывай себя. После рассвета это будет невозможно.
Попытка захватить сразу оба поста ни за что не пройдет. Пабло это понял с самого начала. Думаю, он так или иначе собирался смыться, но, когда напали на Сордо, уже точно понял, что нам крышка. Нельзя планировать операцию, надеясь на чудо. Ты погубишь всех своих людей, а моста так и не взорвешь, если не будешь иметь чего-нибудь получше, чем то, чем ты располагаешь сейчас. Ты убьешь Пилар, Ансельмо, Агустина, Простака, боязливого Эладио, бесполезного цыгана и старика Фернандо, а моста так и не взорвешь. Или ты надеешься, что случится чудо, Гольц получит донесение, отправленное с Андресом, и все остановит? Но если этого не произойдет, ты всех их погубишь из-за этого приказа. Марию тоже. Из-за этого приказа ты и ее убьешь. Неужели нельзя вытащить хотя бы ее? Будь проклят этот Пабло, черт его дери, подумал он.
Нет. Не заводись. Злиться так же плохо, как тру́сить. Но вместо того, чтобы спать со своей девушкой, тебе следовало бы вместе с Пилар всю ночь прочесывать эти горы, чтобы наскрести еще людей для выполнения задания. Да, думал он, но если бы что-то случилось с тобой, некому было бы взорвать мост. Да. Именно так. Вот почему ты и не поехал. И послать вместо себя кого-то другого тоже нельзя было, потому что ты не мог рисковать потерей еще одного человека. Пришлось беречь тех, кто есть, и составлять план в расчете только на них.
Но твой план – дерьмо. Дерьмо, это я тебе говорю. Ночью он казался выполнимым, но теперь утро. Ночные планы утром оказываются никуда не годными. Обдумывать что-то ночью – одно, утром – совсем другое. Вот ты и понимаешь теперь, что твой план ни к черту не годится.