Покидая Город Ангелов и оставляя здесь частичку своей жизни, Эдгар обернулся, чтобы кинуть на нее прощальный взгляд. Его глазам открылась идиллическая картинка: две девочки вместе играли на качелях, поочередно кусая шоколадное мороженое и отталкиваясь от земли. Они были словно созданы с одного слепка, только у Джемми были каштановые, а у Лолли светлые волосы, и глубокие различия в их характерах, как и три года разницы между ними, не разделяли их пропастью непонимания. Они зримо дополняли друг друга, сливаясь в некое двуединое гармоничное существо. Лаура, еще слишком коротконогая, не доставала до земли, и Джемми раскачивала их обеих, рядом с ней младшая сестра не боялась высоты. У Джемаймы был заразительный смех, и Лаура, слушая ее, тоже хохотала, розово-румяная, разгоряченная и совершенно живая. Кровавый поцелуй Эдгара исчез из ее воспоминаний, даже если эта печать не стерлась из ее души, и он убедился, какое благодеяние совершил, оставив свою девочку на попечении сестры и покинув ее детскую память, тогда как Лаура уже и на расстоянии принадлежала ему.
– Все правильно, так и должно быть, – подумал Эдгар, улыбаясь самому себе. На сей раз за его спиной не оставалось никаких сожалений – впервые за двести лет он был совершенно доволен собой.
Часть 1. Лаура. Калифорнийские сны
Глава 1
В ее свидетельстве о рождении значилось:
Лорелия-Вирджиния Уэйн
Дата рождения: 13 апреля 1969 года
Место рождения: Бухарест, Социалистическая Республика Румыния
Мать: Алиса-Элеонора Уэйн
Гражданка Великобритании
Отец: Филипп-Джеймс Уэйн
Гражданин США
Ее первым воспоминанием стало лицо матери с непередаваемым выражением отвращения на нем. Мать всегда казалась ей красавицей, хоть эта яркая красота и носила налет искусственности: волосы, окрашенные в цвет прелой осенней листвы, белоснежная кожа и миндалевидные карие глаза. Наверное, не было еще ребенка, неискушенному взору которого лицо матери не виделось бы иконой. Элеонора стояла над детской кроваткой, ее пышные волосы в свете ночника озаряли лицо золотым ореолом, а в руках была подушка, такая же белая, как ее кожа. Затем она уронила подушку на свою маленькую дочь, и опустилась темнота.
Лаура, разумеется, не помнила, что произошло дальше. В ее подсознании затаилось ощущение удушья, ужаса и беспросветности, и это переживание осталось в ней на всю жизнь. От нее отрезали свет, и Лауру накрыла тьма – мягкая и тяжелая, – потом полог беззвучия убрали, и в глаза снова хлынул свет, но теперь сумрачный и печальный. Девочка увидела испуганное лицо отца, крепко удерживающего бессильные руки матери, а лицо той уже не напоминало лик Мадонны, ее сияющий ореол померк навсегда.
Следующим проблеском в воспоминаниях были карие глаза сестры Джемаймы, рассматривающей ее через прутья кроватки, во взгляде которой светилось любопытство и восхищение. Джемми была старше Лауры на три года и всегда опекала ее. Сестра и стала для Лауры настоящей семьей вместо той, что была лишь видимостью.
Нет, не было сомнений, что их родители любили друг друга – они даже никогда не ссорились. Это была благополучная семья, живущая в собственном доме в районе Венис в Лос-Анджелесе. Доктор Филипп Уэйн был преуспевающим психотерапевтом, у него консультировались многие голливудские звезды. Его жена Элеонора не работала, занималась домом и еще больше собой. Она была неудавшейся актрисой, нашедшей себя в счастливом замужестве. В возрасте восемнадцати лет Элеонора приехала из Англии покорять Голливуд, но британский акцент и истеричный характер помешали ей преуспеть. С Филиппом она познакомилась, когда попала в клинику с нервным срывом прямо со съемок, где играла официантку. У них вспыхнул роман, результатом которого стала беременность Элеоноры и скоропалительная женитьба. Голливуд оставил в ее манерах некоторую театральность и капризность, что, впрочем, нравилось ее мужу.
Обе дочери знали, что у Элеоноры слабое здоровье, хотя она никогда не выглядела больной. Раз в месяц Филипп устраивал ее в частную клинику, откуда супруга возвращалась заметно посвежевшей. Кроме того, у нее был плохой аппетит: за общим столом мать обычно сидела, с отстраненным видом ковыряя вилкой в тарелке, или же вовсе не притрагиваясь к еде. Однако это не мешало ей в возрасте за сорок выглядеть на двадцать пять, у нее не было ни единой морщинки или седого волоса.