– У этого дома особое предназначение, – посмеиваясь, произнес Тюбаль. – Еще недавно он служил прихотям синьоры Лукреции Борджиа. Что все объясняет.
Фонарь опустился, тускло осветив очертания чего-то лежащего на столе. Чезаре, подхватив фонарь, направил на это подобие трупа уже более яркий поток света и признал подесту Борсо Строцци, умершего накануне. Но он ли это был?
Нет! Просто желтая восковая кукла, сделанная по его подобию, обряженная в его одежды и даже с кинжалом, торчавшим прямо из «сердца».
Он повернулся к Тюбалю. Голубые огоньки танцевали на покрытых влагой стенах. Еврей только что разжег нагреватель под другой восковой фигурой – совершенно голой, прекрасной и женственной.
– Я ее расплавляю понемножку почти каждый день, – пояснил старик.
Леонора д’Урбино!
Чезаре застыл на месте от ужаса. Стало быть, предчувствие его не обмануло. Апоплексический удар подесты, чахотка маркизы – все это результат порчи! О! Колдовство его отнюдь не удивляло. Он, как и все, верил в него и для защиты от сглаза даже носил в перстне правый глаз куницы-белодушки.
Нет, его ужасало, пробирая до мозга костей, то, что он находился в одной из тех лабораторий, о которой каждый говорил (хотя сам там и не бывал ни разу) как о настоящей преисподней; он словно прикоснулся к чему-то отвратительному, собственными глазами увидел тайный источник пагубных злодеяний, узнал, что Тюбаль – этот ничем не примечательный, будничный, часто приходивший к нему Тюбаль – является опасным помощником Бога: колдуном!.. Теперь он понимал. Будучи чародеем, еврей сошелся с Миланелло (манера покойного скульптора угадывалась в куклах благодаря присущим ему недостаткам).
И за все загадочные смерти, от которых содрогалась Феррара, за таинственные недуги представителей семейств Бисканти, Ториа, Полеони и многих других в ответе были эти заговорщики.
Словно угадав мысли Чезаре, еврей поспешил их дополнить:
– Это последние статуи Миланелло. Он сделал их заранее. Я ждал, пока мне прикажут их использовать. – Затем, наклонившись к уху скульптора, чтобы подчеркнуть важность откровений, коим предстояло скрепить их сообщничество, он произнес: – Видите ли, с воском нужно смешать крестильное масло и золу от сожженных частей просфор. Это не ритуальный воск, просто удобная субстанция, только и всего; что до масла и золы, то заменить их может каббалистическая церемония. Но сходство куклы должно быть максимальным. (Если бы не это, я бы не стал обращаться к лучшим из ваятелей!) Затем нужно одеть куклу в принадлежавшую приговоренному одежду; совершить ритуал; произнести над ней проклятия… И все готово. Начиная с этой минуты, что бы вы ни делали с копией, от этого страдает оригинал, и плоть умирает от ран, полученных воском. Это седьмая из семи порч, та самая, которая вызвала смерть короля Шотландии Дуффа, короля Франции Карла IX…
– И моего покровителя Галеаццо Бисканти, не так ли, мерзавец?
– Неужели, мессир, этот светлейший проведитор дал бы вам больше денег, чем Тюбаль?
– Гнусный колдун!
– Оскорбляя нас, вы оскорбляете двух пап и одного императора! И потом, мы мстим так, как можем.
Чезаре припомнил историю одного еврея, сожженного некогда неподалеку от церкви Санта-Мария-ин-Вадо за кражу и осквернение просфоры – освященного хлеба, из которого в результате сего кощунственного преломления выплеснулась кровь и забрызгала потолочный свод над алтарем. Так вот, подумал он, откуда идет это ожесточение иудеев.
Тюбаль продолжал:
– Как я уже понял из ваших слов, устранение – уж простите мне это слово – женщины не вызывает у вас отвращения. Стало быть, вот ваша первая задача: завершить это.
Избавленный от влажных покровов, «эмбрион» статуи демонстрировал свое зачаточное состояние. Любой скульптор сравнил бы такой акт с осквернением могилы. Бордоне склонился над рудиментом. Лицо, уже в достаточной мере «отделанное», воспроизводило детские черты Маргариты де Гонзага, герцогини д’Эсте, второй супруги герцога Алонсо, на которой он только что женился.
– Получите за это десять тысяч флоринов! – объявил еврей.
– Но кто это оплачивает, боже правый?
– Ха! Кто оплачивает? Кто оплачивает?.. Ха-ха-ха!
Чезаре погрузился в раздумье. Его равнодушный взгляд пробегал по диковинам подземелья: написанным повсюду формулам; двадцати одному фаянсовому горшку (три ряда по семь), которые были соединены между собой медной проволокой; агонизирующей жабе, посаженной на кол в магическом круге; горке красной глины на дне наполненного водой кувшина.
Внезапно, закатав рукава, он вытащил этот глиняный ком и начал его замешивать. Глина быстро приняла форму лица, немного поработав над которым своими искусными большими пальцами, Чезаре, держа ее словно Персей, помахал наконец головой Баччо делла Такка.
Тюбаль лишь рассмеялся. Только тут Чезаре, уже занесший длинную иглу над зрачками жертвы, вспомнил их недавний разговор.
– Действительно, – сказал он. – Что это мне даст?
Его кулак взлетел, ударил – и расплющившееся глиняное лицо сделалось уродливым и гротескным.