Когда рвались отроги гор к равнинами никло древо древнее к былинамтам, где поток, не чаявший жилья,над немощным свершили исполиномдва старца чудо именем единым,и на ноги встал Муромец Илья.Отец его старел в трудах упорных,и пробужден был сын молитвой вдруг;камней и трав не оставляя сорных,за борозду борясь, ворочал плуг;смеясь, валил деревья вековыеразмахом нескончаемых трудов,и корни выползли на свет впервыеиз мрака, словно змеи гробовые,и свет был их вобрать готов.Омытая росою предрассветной,уже кобыла ржала на селе,сильна породой, всаднику заметной,который не тяжел был ей в седле;давали оба бой угрозе тщетной,таившейся в неумолимом зле.Прорвав тысячелетья, как запруду,все скачут, скачут… Где векам предел?(А сколько тысяч лет он просидел?)Действительность – всего лишь чуткость к чуду.Тысячелетья в мире слишком юны,мир измерений слишком тих…Идет лишь тот, кто просидел кануныв глубоких сумерках своих.
II. «Когда громадных птиц таили дали…»
Когда громадных птиц таили далии лютый змей в урочище своемжег, огнедышащий, людей живьем,тогда мужи и юноши гадали,как устоять им перед Соловьем;во тьме ветвистой тысячеголовый,на девяти дубах он голосист,застать врасплох проезжего готовый,и сотрясает ветхие основы,накликав ночь, его разбойный свист.Вокруг весна, и ночь, и наважденье,заманчивая, пагубная страсть;враг отовсюду, но не нападенье,одна неотвратимая напасть,не зная ни властей, ни властелинов,вдруг насылает звучную волну;бушует нечто, мороком нахлынув,и человек идет, как чёлн, ко дну.Лишь самые могучие в дремучемлесу не стерты были сверхмогучим,чье горло – кратер в сумрачной тени;сумели выстоять они одни,и, у апрелей переняв науки,к трудам смиренно приложили руки,и, страх преодолев, шагнули в дни,когда воздвиг неутомимый зодчийи оградил оплотом город отчий,чьи стены были знаменьями славы,и звери выходили из дубравы,людского избегая околотка;и пусть в крови у некоторых глотка,из логова шли, приминая травы,как будто привлеченные находкой,чтоб лечь к ногам святого старца кротко.