В. А.:
Да, параллельно с швейцаркой Лизой приезжала немка Анна Ридер, а позже итальянка Розанна Бинаккио. Они были слависты, профессора университетов. Потом приехал некий Серджио Пискаторе с женой Паулой Брагайе — они преподавали в здешнем итальянском Институте культуры. И все они понемногу покупали. Впрочем, много работ я дарил, как это было принято в те годы.А когда я приехал в Италию в конце 1980-х годов, мы встречались там с молодыми художниками и разговаривали с ними на одном языке, потому что они мои работы уже видели. Там уже скопилось много моих картин. Но я стал и там писать, потому что условия для работы были отличные, и мне удалось сделать много новых работ.
А позже, году в 2001-м, случилась выставка на Кузнецком Мосту, 20, и она была чудовищна по отсутствию на ней зрителей: за две недели работы выставки пришли не более двадцати человек, если не учитывать вернисажа. Заканчивался последний день выставки, и мы все уже связывали работы, как вдруг в зал впорхнула девушка с неким месье: «Ой, мы так хотим посмотреть работы Андреенкова! Пожалуйста, покажите!»
Мы развернули какие-то работы, они были расстроены, что не могут посмотреть всего, и спросили, можно ли прийти в мастерскую. Это были Надежда Брыкина с Урсом[216]
. Оказалось потом, что Урс понемногу покупал мои работы у Лили Славинской уже в 1990-х годах.Через несколько дней они приехали в мастерскую и были просто потрясены увиденным. В результате они забрали работ двести. Урс взял, например, папку с графикой и просто ее вынес, сказав, что «потом разберемся». И живопись почти всю забрали.
Но нужно пояснить, что Брыкина, если ей нравится художник, делает все, чтобы продвигать его: выпускает монографию, делает выставки, пропагандирует в прессе и вкладывает в это дело огромную энергию. Такой энергии, к сожалению, нет даже у наших институций! И у нее стопроцентное видение художника и перспектив, так что она сразу определяет, что и как она будет делать.
Г. К.:
В. А.:
Когда я начал ею заниматься, никакой популярности у нее не было, да и сейчас нет. Всем кажется, что я занимаюсь какой-то ерундой. Когда была юбилейная моя выставка на Беговой, это 1980 год, там положили для зрителей книгу отзывов. Друзья написали много хорошего, но основной зритель писал так: «Владимир, сброй бороду и смени стиль» или «Уезжай в Америку, а лучше в Израиль!». Так что ничего в восприятии геометрической абстракции не меняется. Может быть, немного больше людей за последние годы стали в этом разбираться, и все. А так у нас человека три геометризмом занимаются, не больше.Г. К.:
В. А.:
Да, она привезла потом в Швейцарию все мои работы, и это была бомба. До этого там атмосфера была немного затхлая. А когда я приехал туда, со мной с удовольствием общались и художники, и обычная публика, и посетители стали заказывать у меня и большие, и маленькие холсты для себя. С некоторыми из них мы были уже знакомы по Москве, и они с удовольствием покупали мои работы.Г. К.:
В. А.:
Нет, он уже умер, но я попал там на его грандиозную выставку. Я был потрясен: огромный зал был полон его работами. Когда он был у меня в Москве, он меня очень поддерживал и сказал, что у меня «очень русские абстракции». Лозе ведь математически рассчитывал цвет, не так, как я. Хотя мы занимались одним и тем же, мы шли с разных сторон. И когда я с ним пообщался, я смог увидеть, где мой путь.Г. К.:
В. А.:
Да. Я четко тогда определился. До этого шли поиски в разных направлениях. А после Лозе я сосредоточился на разработке пространств внутри и снаружи вертикали. Там, например, пространства имеют совершенно разные плотности, и это важно. И я четко выбрал для себя геометрию как средство выражения.Андрей Красулин
Я НИКОГДА НЕ ДЕЛИЛ СВОЕ ТВОРЧЕСТВО НА ЗАКАЗНОЕ И ЛИЧНОЕ
Георгий Кизевальтер: