После насильственного конца мнимого Дмитрия Ивановича, Лжедмитрия, создалась такая же ситуация, что и за восемь лет до этого: как найти государя, происхождение которого допускало бы создание непрерывной генеалогической линии? Законными претендентами казались члены боярских родов, имевшие княжеский титул, которые могли по своему происхождению претендовать на близость к Рюриковичам, такие, как Шуйские или Мстиславские. То, что в течение двух дней удалось победить Василию Ивановичу Шуйскому, вряд ли могло кого-нибудь удивить: он стоял во главе двух заговоров против Лжедмитрия, многим была известна его оппозиционная роль во время правления царя Бориса Годунова, он также был искушен в искусстве политического выживания. Формальным возведением на престол он был обязан группе бояр, готовых к действиям в запутанной ситуации. То, что они предпочли человека из своего собственного общественного слоя, было мотивировано, кроме прочего, тем, что со времени опричнины Ивана Грозного они испытали обиды и потери, а теперь надеялись на приобретение власти. Манифест по поводу коронации Шуйского 1 июня 1606 г. наряду с обычными пустыми фразами, обещающими справедливость, содержит уступки будущей боярской думе, чьи полномочия должны были выходить за рамки полномочий только совещательного органа. Без ее согласия не мог быть вынесен ни один смертный приговор, имущество родственников осужденных не подлежало конфискации. (При Иване IV царской немилости — опалы — было достаточно для разорения целых семей.) Обещания можно было понимать как намерение нового царя вернуться к отношениям, какие царили до установления самодержавия. В то время как населению, занимавшемуся торговлей, были обещаны гарантии их собственности, крестьянству, зависевшему от помещиков, манифест не давал никаких положительных перспектив. Если смотреть в целом, то обещания можно было оценить, как ограничительный акт, то есть как отказ от неограниченной царской власти. Хотя это и не было однозначно сформулировано, но были все основания предполагать, что новый царь хотел сделать уступки своим прежним товарищам по сословию. Вызывало беспокойство появление новых мнимых царских сыновей, хотя они и не представляли собой действительной опасности. На население столицы оказало положительное влияние возвращение на свой пост патриарха Иова, смещенного Лжедмитрием. Он объявил об отмене всех прежних присяг на верноподданничество. После его смерти в 1607 г. его место занял митрополит казанский Гермоген. Обсуждалась также кандидатура митрополита ростовского Филарета (в миру Федора Никитича Романова), но против него было то обстоятельство, что своему восхождению по иерархической линии он был обязан Лжедмитрию. Сведение счетов с приверженцами самозванца на высоких постах прошло без насилия, преимущественно путем перемещений.
Во внешней политике царь стремился к соблюдению формальностей, но посольство, которое в конце 1606 г. в Кракове объявило о смене монарха, напомнило полякам и о предприятии Лжедмитрия. Сигизмунд III задним числом дезавуировал самозванца, однако одновременно сослался на то, что шляхтичи имели право участвовать в военных операциях за пределами Речи Посполитой, и в заключение подчеркнул, что москвичи сами признали мнимого «царевича» правомочным наследником трона. Такого рода ответы не могли удовлетворить царский двор, несмотря на вежливый стиль. Очевидно, в Кракове были хорошо осведомлены о том, что положение нового государя в Кремле ни в коем случае нельзя было считать прочным.