Телефоны перемещаются не менее часто, чем их хозяева-мигранты. Приобретенные в миграции, они в конечном счете оказываются в стране исхода мигрантов, совершают путь, противоположный движению самих современных номадов. При этом цепочка обладателей телефона отражает социальные иерархии: изначально будучи подарком родителям, старшим братьям и прочее, впоследствии они оседают у детей с тем, чтобы постепенно утратить свое изначальное функциональное назначение. Мне представляется важным, что в начале этой цепочки стоит мигрант, который посредством дара обеспечивает связь с домом. По сути, он тот, кто задает «правила игры», что, безусловно, изменяет сложившиеся социальные структуры и институты власти. По мнению исследователей, современное среднеазиатское общество можно характеризовать как модернизированный патриархат[565]
, где еще силен традиционализм. В то же время феномен миграций, столь распространенный и уже глубоко укоренившийся в обществе, значительно трансформирует ранее устойчивые и стабильные институты и структуры. Мобильность, оторванность от повседневного контроля, принятие на себя роли «кормильца» и прочее изменяют статус мигранта, как правило молодого человека, что в итоге трансформирует не только возрастные, но и гендерные иерархии. И мобильный телефон, в частности практики его использования, манипуляции и установка правил коммуникационного режима (о чем речь пойдет ниже), с одной стороны, отражает социальные трансформации, с другой – способствует им.Мобильные телефоны, столь востребованные и важные для исследуемой среды, иногда все же становятся «плохими». Как и другие вещи, они обладают собственной агентностью[566]
, могут сопротивляться, действовать вопреки, подводить в самый нужный момент и прочее. При этом могут «вести себя» совершенно отвратительным, недопустимым образом, как, например, в клипе группы «Ленинград» (реж. Анна Пармас, 2016), когда приложение мобильного телефона проявляет ксенофобию и не хочет слышать речь мигранта, говорящего на русском языке с акцентом, отказываясь прокладывать навигацию. Водители-мигранты сталкиваются со множеством проблем, связанных с тем, что они не социализированы в местной топонимике и у них могут отсутствовать локальные компетенции. При этом еще их подводит и навигатор – техника, призванная помогать. Я уже перестала собирать истории друзей и коллег, в которых они делятся своими приключениями в такси, когда акцент таксиста не опознавался навигатором. Извоз для гастарбайтеров стал популярной экономической нишей[567], однако пока еще несовершенные технологии отнюдь не помогают мобильному субъекту. В таких ситуациях проявляется «национальность» вещи вопреки ее глобальному характеру, что для транснационального мигранта может составлять значительные проблемы.Я довольно часто пользуюсь так называемым мигрантским такси – обращаюсь в таксопарк, где на своих машинах работают преимущественно мигранты. Помимо дешевизны, эта структура привлекает тем, что с водителями всегда можно поболтать, найти потенциальных информантов или пополнить коллекцию мигрантских «баек» и историй. Одна из последних поездок была фактически в ночи, и когда я обратила внимание на то, что мы едем в противоположную от места назначения сторону, мы уехали довольно далеко. В ответ на мои возражения таксист не стал привычно ругать несовершенную и непослушную технику и защищать свою компетенцию и профессионализм. Он решил выстроить и представить себя как номадического субъекта, который «побывал везде»: «Знаете, я только вчера из Лиссабона. Перед этим в Амстердаме и Стокгольме работал, Питер еще не знаю совсем», – и его номадичность выступила индульгенцией непрофессионализма. Он обратился к моей компетенции в знании города и полностью делегировал навигацию мне. При этом мобильный телефон с непослушным приложением тоже был реабилитирован: «Телефон тоже со мной только что из Португалии. Он, наверное, еще не очень адаптировался…» Таким образом, гаджет тоже был представлен номадическим субъектом, не локализованным и неукорененным, с собственной волей и характером, под стать своему хозяину.