Уж на что князь был наслышан всяких спорных историй от своих людей, которых ему часто приходилось судить и мирить, но такого не встречал даже он.
– Отдать… сына? – совсем неблагородно вытаращился князь. – Прямо так и просит?
– Я думаю, его разум помутился, господин.
– Очень похоже на то.
– Но он не оставит нас в покое. Все старейшины наших мест – на его стороне. Говорят, это – справедливо.
– Хм… – с сомнением протянул князь, оглаживая щегольскую бородку. – И какую же землю ты хочешь?
– Всхолмок над нарождающимся оврагом – там, как я вижу, никто не рискует пахать из твоих, а я-то гор и неровностей, сам понимаешь, не боюсь.
Князь с интересом смотрел на этого крепкого старика, готового прямо сейчас начать жизнь на новом месте, оторвавшись от вековых родовых корней.
– Ты, я вижу, вообще ничего не боишься, – сказал он после долгой паузы. – Хорошо. По рукам. Десятина первые два года – в четверть меньше, чем с остальных.
Зафас от удивления и растерянности только глупо улыбнулся – он и не думал, что дело сладится так просто и легко. А князь, поднявшись и уже подходя к двери, вдруг обернулся и спросил:
– А что, дочь твоя и вправду так хороша, что ради неё стоило убить?
* * *
Мать Кадыра угасала тихо и молча. Так же тихо и молча она прожила и всю свою жизнь (дело женщины – тишина), но, закрыв веки своему мальчику и отхлопотав – молча – многолюдные поминки, она с каждым днём стала словно растворяться в своей тишине. Всё прозрачнее становились её руки, всё медленнее движения, и вскоре она, удивив мужа и всех дочерей, однажды утром не встала с постели.
Именно в этот день на их двор пришла Астанда.
Закутанная в чёрное с головы до ног, невозможно бледная, с тёмными кругами вокруг запавших глаз, она уже совсем не выглядела цветущей и солнечной, какой носил её в своем сердце Кадыр, но, словно взамен, обрела какую-то иную, совсем незнакомую и пугающую значительность. Она выглядела не то мученицей, не то богиней, но точно не земной женщиной, которую можно было бы остановить и куда-либо не пустить. Оглушённые событиями последних дней сёстры испуганно жались друг к другу, даже не пытаясь спросить, что ей здесь нужно. Астанда молча им поклонилась, молча прошла по широкому двору и так же молча зашла в осиротевший без молодого хозяина дом.
– На второй этаж иди, там она, – шепнул навеки с ней теперь неразлучный Кадыр, – эх, как же быстро, не смогла она без меня, видишь…
Исхудавшая, ослабевшая и очень спокойная женщина медленно открыла огромные чёрные глаза.
– Так вот… ты… какая, – очень медленно и тихо сказала женщина. – Какими красивыми… были бы… внуки.
Бесшумно и мягко Астанда опустилась на колени и прижалась щекой к горячей, сухой, хрупкой, как пергамент, руке.
– Ты скажи ей… пусть не боится, – всхлипнул Кадыр. – Раз время пришло – пусть не боится. Я её тут жду. В обиду не дам.
– Он здесь… – слабая, еле заметная улыбка тронула тонкие лиловые губы. – За мной, да?.. Я не боюсь.
* * *
Когда к вечеру седьмого дня Зафас вернулся на свой двор, дела были совсем плохи.
Гудело всё село – точнее, не гудело, а шуршало, шипело и шушукалось. Всем было ясно, что Зафасова Астанда – колдунья, сгубившая сперва самого Кадыра, а потом пришедшая забрать душу его матери. На поминки в дом несчастного, совершенно сражённого ещё и этим горем Ахры собрались все, кто только мог ходить – все, кроме самого Зафаса и его ближайшей кровной родни.
Мужики-сельчане степенно качали головами в папахах, соглашаясь друг с другом: как есть за душой приходила. Высосала, небось, живьём. Женщины и девицы, сбиваясь в кучки вокруг Кадыровых сестёр, только ахали и пошире распахивали глаза, слушая про выжженный след от Астандиных ног во дворе – так и шла, прожигала всё дотла, так и шла, прямо здесь, вот не соврать мне больше ни разу в жизни – так и было! И сразу становился понятен и рыжеватый цвет Астандиных кудрей, и сам этот мелкий, тугой локон – как пружины, как усики виноградных лоз – колдунья, как есть! Так и в сказках сказывают: мелким бесом косы вьются…
– А скольких она уже отвадила, а?! Вы знаете? А! То-то и оно: сперва-то она их всех присушила! Зачем нормальной девушке столько ухажёров? А я скажу вам, зачем, скажу! Горем она их питается! Печаль их сосёт! Потому и цветёт так!
– И то правда, обара! Сосед моего соседа – на что уж видный джигит – вздыхал по ней, вздыхал, а как решился – так Зафас что-то такое ему сказал (она, она, ведьма, научила!), что тот ещё месяц ходил, как мочёный кусок пересохшей мамалыги!
– А Джазиб-чабан, слышали? Он же её украсть хотел! А как уже всё сготовил и пошёл на двор к ней – так конь его весь пеной изошёл, упёрся – ни в какую! Вот как есть: от ужаса аж упрел весь! А потом как кинется к табуну – и всех кобыл распугал. Так Джазиб потом три дня собирал их по лесам. И что вы думаете? Все стали с норовом, чуть что – на дыбы, и управы не найти. Как есть порчу навела!