Ведь действительно – все это время она держала себя в руках. Именно благодаря ей им удавалось хоть как-то жить дальше. А сейчас силы вдруг закончились, и когда мама ее все-таки обняла, мутный туман, в котором Хедли жила с самого Рождества, развеялся. Впервые после папиного ухода злость отступила, а ей на смену пришла печаль, такая огромная, что заслонила собой весь мир. Так они стояли долго – мама обнимала ее, а Хедли уткнулась ей в плечо и выплакала наконец слезы, копившиеся целый месяц.
Шесть недель спустя Хедли предстояло ехать в Аспен, кататься с папой на лыжах. Мама проводила ее в аэропорт с тем же выверенным спокойствием, хрупким, но несомненным. Хедли так и не поняла, что тут помогло: поездка в Аризону, смена обстановки, два дня на жарком солнышке, или ощущение окончательности, появившееся от исчезнувших из дома папиных вещей. Так или иначе, мамино состояние изменилось, и это было заметно.
Через неделю у Хедли разболелся зуб.
– Слишком много сладкого ела, – шутила мама в машине по дороге к дантисту.
Хедли только морщилась, держась за щеку.
Их старенький зубной врач недавно ушел на пенсию, и его сменил другой – добрый на вид, лет за сорок, с небольшими залысинами и в накрахмаленном халате. Когда он выглянул из кабинета пригласить следующего и увидел маму, его глаза чуть расширились. Мама увлеченно разгадывала кроссворд в детском журнале, хоть Хедли и пояснила ей, что кроссворд предназначен для детей восьмилетнего возраста. Стоматолог вышел в приемную, поправляя воротничок.
– Здравствуйте, я доктор Дойл, – представился он, пожимая руку Хедли, хотя взгляд его не отрывался от мамы.
Та с рассеянной улыбкой ответила:
– Я Кейт, а это Хедли.
Поставив Хедли пломбу, доктор Дойл вышел вместе с девушкой из кабинета, чего предыдущий дантист никогда не делал.
– Ну что? – спросила мама, вставая. – Она себя хорошо вела и получит за это конфетку?
– Вообще-то, мы не рекомендуем злоупотреблять сладким…
– Да она шутит, – вмешалась Хедли, грозно глядя на маму.
– Ладно, спасибо, док, – Мама вскинула сумочку на плечо и обняла Хедли. – Надеюсь, мы не скоро увидимся.
Доктор жутко опечалился, но тут мама ослепительно улыбнулась.
– По крайней мере, если будем регулярно чистить зубы и пользоваться зубной нитью! Верно?
– Да, конечно.
Доктор долго смотрел им вслед.
Несколько месяцев спустя, когда уже оформили все бумаги для развода и жизнь хотя бы с виду вошла в привычную колею, после того как Хедли однажды вновь проснулась посреди ночи от зубной боли, доктор Харрисон Дойл наконец собрался с духом и пригласил маму на ужин. Только Хедли еще с первого раза все поняла; как-то по-особенному он смотрел на маму, и от надежды в его взгляде печаль, повсюду сопровождавшая Хедли, становилась чуть легче.
Харрисон оказался настолько же спокойным, насколько папа был непоседливым. Если папа был мечтателем, то доктор Дойл прочно стоял на земле. Именно то, что им было нужно. Он вошел в их жизнь без фанфар, зато с тихой решимостью. Постепенно – сегодня ужин, завтра кино, месяцами ходил на цыпочках вокруг да около, пока мама с дочкой не приняли его окончательно. А потом сразу стал своим, как будто они всегда были знакомы. Даже трудно вспомнить, как это – когда третьим за столом сидел не он, а папа. Это создавало иллюзию, что жизнь продолжается, а то Хедли уже совсем измучилась, разрываясь между желанием помнить и желанием забыть.
Как-то вечером, примерно месяцев через восемь после того, как мама с доктором начали встречаться, Хедли открыла парадную дверь и увидела, что он расхаживает взад-вперед на крыльце.
– Привет! – сказала Хедли, отодвигая противомоскитную сетку. – У мамы сегодня собрание в книжном клубе, разве она вам не сказала?
Доктор Дойл вошел в дом и старательно вытер ноги.
– Видишь ли, я пришел к тебе, – промолвил он, сунув руки в карманы. – Хотел попросить у тебя разрешения кое на что.
Взрослые никогда еще ни на что не просили у Хедли разрешения, поэтому она посмотрела на доктора с большим интересом.
– Если ты не против, – сказал он, блестя глазами за стеклами очков, – я бы очень, очень хотел жениться на твоей маме.
Это был первый раз. Мама ему отказала, а он подождал несколько месяцев и попробовал еще. Она снова отказала, а он еще подождал.
Третий раз произошел при Хедли. Дело было на пикнике. Она, страшно смущенная, сидела на краешке одеяла, а доктор встал перед мамой на одно колено под тихие звуки нанятого им струнного квартета. Мама побледнела и покачала головой, а Харрисон только улыбнулся, как будто все это – веселая шутка, розыгрыш, в котором он тоже участвует.
– Я, вообще-то, так и предполагал, – заметил он, снова захлопнув коробочку и спрятав ее в карман.
Махнул рукой музыкантам, чтобы не прекращали играть, и снова уселся на одеяло. Мама придвинулась к нему поближе. Харрисон с грустной иронией покачал головой.
– Клянусь, рано или поздно я тебя переупрямлю!
– Надеюсь, – улыбнулась мама.
Хедли все это страшно озадачило. Мама как будто и хотела, и не хотела замуж за доктора. Словно бы она знала, что согласиться будет правильно, однако что-то ее удерживало.