Синий снег от фонарных огнейЗагорается солнечным спектром,Мимо клодтовских черных конейПролетая над Невским проспектом.Трубачи за стеною трубят,Плясунам выступления снятся.В комнатушке – двенадцать ребят,Мне – четырнадцать, им – по пятнадцать.А учитель раскладывал книжки,Их из сумки достав полевой,Ожидал, когда стихнут мальчишки,И курчавой качал головой.За незнание нас не коря,Вне Земли существующий где-то,Словно образ Христа дикарям,Открывал он Вийона и Фета.Нам сердца он глаголами жег,Обращая в опасную веру,И молчали, собравшись в кружок,Литкружковцы Дворца пионеров.И струился, губя новичков,Яд поэзии, сладкий и горький,От его беззащитных очков,От защитной его гимнастерки.Нас родители ждали домой,Не ложились до позднего часа,Год опасливый сорок седьмойВ коммунальные двери стучался.Ненадежна была тишина, —Только в видимость мира одета,За стеной продолжалась война,Гибли люди и рядом, и где-то.Не упомню ни бед, ни грехов, —Только строки певучие эти,И потертые книжки стиховВ офицерском скрипучем планшете.
7
В редеющих сумерках раннего часаПрикрою глаза и увижу украдкойПросторные окна холодного класса,Пропахшего мелом и кислою тряпкой,Где, перемещаясь в пространство иное,Следил я, глаза отведя от тетрадки,За чайкой, кружившей над красной стеноюПетровской, надежной, незыблемой кладки.Там утро вставало над городом мглистым.Мерцала вдали куполов позолота.Качались на Мойке багряные листья, —Резные суда лилипутского флота.И в сумерках серых полоской неяркой,Забитый мазутом и водочной тарой,Напротив канал колыхался под аркой, —Дорога от Новой Голландии к старой.И здание школы, как судно, кренилосьПод яростным криком стремительной чайки,И солнце нездешнее, вспыхнув в чернилах,Грозило пролиться из невыливайки.В шторма океанов звала эта ярость,Навстречу мальчишеским книгам заветным,И облако в небе светилось, как парус,Балтийским сырым напрягаемый ветром.