Читаем Том 17 (XVII век, литература раннего старообрядчества) полностью

Воспомяни, душе моя, святых отец жития и подвиги и воздохни и прослезися о своем ленивом житии и нерадении.

Воспомяни Иринарха Затворника[111]. Пребываше бо, не исходя ис келии своея, лет 20 и вящщи[112], паче же прикован бяше на чепи, якоже скот безсловесный, и окован всюду железом тяжким, ядяше же единова днем пищу сухотну, и не умолче язык его в молитве день и нощь, смочаше бо и место потом на молитве.

Такоже и ученик его Корнилий[113] — на чепи, окован железом всюду, дондеже и ребра его перетрошася от толикия тягости, и крови текущи, нозе же его затекоша и разседошася, и пасоке[114] текуще из них, якоже ужасно и зрети, и зело сухо тело его, якоже точию кости и жилы.

Воспомяни, душе моя, Анастасия мниха[115]. Имея бо обычай стояти чрез все церковное пение неподвижно с места на место и никакоже седшу. Ноги же ему Быша, «яко древо сухо»[116], по пояс одебелеша[117] от стояния.

Воспомяни, душе моя, Максима, и Василия, Исидора, паче же и древняго великаго Андрея, и Прокопия, Иоанна уродивых[118]. Якоже самой земли от мраза разседатися, тии же нази, и боси, и гладни. Андрей убо, и Максим, и Василий мраза, ни зноя не чюяше. Василий же вопрошаем от неких бываше: «Како, отче, терпиши нужду сию?» Он же глаголаше умилно: «Егда, — рече, — взалчеши, или вжаждеши, или озябнеши, терпи, и паки лютее того терпи, — таже и облегчевати начнет стужание болезни». Сице навыкнути терпению и в прочих добродетелех. Исидор глаголаше к себе: «Се нужа, терпи же Царствия ради Небеснаго».

Воспомяни, душе моя, великомучеников Георгия и Димитрия, Иякова Персянина, и Феодора Тирона, и Феодора Стратилата, и 40 мученик, и пятечисленую пятерицу — Евстратия и Евгения, Мардария и Ореста, и Авксентия[119]. Ов в сапоги железны обувен з гвоздием, ов колом растираем и различными удицами. Ияков же велие мучение терпяше крепко, и по составом раздробляем, и обрезаем, яко лоза. Ови же во езере потоплени Быша и венца прияша, ових же железом и трезубцы немилостивно строгаху и драху, а инии мученицы различными муками мучими и томлени бываху.

Воспомяни, душе моя, Димитрия Прилуцкаго[120]. Братиям утешение творяше, а сам ядяше точию мало хлеба с водою теплою противу[121] просфиры, и поживе доволны лета тесным и скорбным путем.

Воспомяни, душе моя, Кирила Белаозерскаго[122], како житие жестоко живяше, и на ребрех не почиваше, по вся нощи стояше и без сна пребываше, точию хлебом и водою питашеся и худость ризную любяше.

Воспомяни, душе моя, великаго Михаила Клопскаго[123], како бысть житие его терпеливое и жестокое, еще же и уродственное: и всенощное стояние имеяше от вечерние годины даже и до заутрени, и единожды в седмицы[124] ядяше мало хлеба с водою, тело же его бяше видети яко стень[125] от многаго поста и от великаго труда, и все житие его пост бяше.

Воспомяни, душе моя, Павла Обнорскаго[126], како прииде на Комельский лес и обрете липу дупляну и вниде в ню, яко птица, и поживе в ней лета три, славяше Бога. Пост же его бяше таков, яко в пять дней ничтоже ядяше, токмо в суботу и в неделю[127] мало хлеба ядяше с водою, а питие его едина вода точию, и то с воздержанием. И по вся нощи без сна пребываше, стояше до утренняго и церковнаго звону. И все житие его пост бяше.

Воспомяни, душе моя, Дионисия Глушицкаго[128], како поживе во временней жизни постом, и молитвами, и многим воздержанием, и всенощным стоянием; пища же его бяше хлеб и вода; и преже преставления своего за седмь лет ископаше гроб своима рукама и над него прихождаше и стояше на мразе чрез всю нощ, трясыйся и тружаяся, и слезами место мочаше, на немже стояше, поминающе смертный час и во гроб положение, и стихеры и тропари покойны[129] со слезами пояше, и все правило свое совершаше.

Воспомяни, душе моя, Александра Свирскаго[130], якоже сам рече Андрею Завалишину[131]: «Имам, чадо, в пустыни сей седм лет живый и никогоже от человек видех, и в та лета не вкусих никогдаже хлеба, но былие, иже от земля самовозрастъшее, смесих с перстию[132], иногда же едину персть ядох токмо неколико время». Еще же и бос хождаше. Ты же, окаянная душе, сладких брашен всегда ищеши и покою телесному радуешися, и внимай себе, како преподобнии отцы во иночестве пожиша и Богу угодиша, не покоем, не сном и не леностию, не сладкими брашнами, но трудом многим, и воздержанием, и всенощным стоянием, постом и молитвами.

Перейти на страницу:

Все книги серии Библиотека литературы Древней Руси

Похожие книги

История о великом князе Московском
История о великом князе Московском

Андрей Михайлович Курбский происходил из княжеского рода. Входил в названную им "Избранной радой" группу единомышленников и помощников Ивана IV Грозного, проводившую структурные реформы, направленные на укрепление самодержавной власти царя. Принимал деятельное участие во взятии Казани в 1552. После падения правительства Сильвестра и А. Ф. Адашева в судьбе Курбского мало что изменилось. В 1560 он был назначен главнокомандующим рус. войсками в Ливонии, но после ряда побед потерпел поражение в битве под Невелем в 1562. Полученная рана спасла Курбского от немедленной опалы, он был назначен наместником в Юрьев Ливонский. Справедливо оценив это назначение, как готовящуюся расправу, Курбский в 1564 бежал в Великое княжество Литовское, заранее сговорившись с королем Сигизмундом II Августом, и написал Ивану IV "злокусательное" письмо, в которомром обвинил царя в казнях и жестокостях по отношению к невинным людям. Сочинения Курбского являются яркой публицистикой и ценным историческим источником. В своей "Истории о великом князе Московском, о делах, еже слышахом у достоверных мужей и еже видехом очима нашима" (1573 г.) Курбский выступил против тиранства, полагая, что и у царя есть обязанности по отношению к подданным.

Андрей Михайлович Курбский

История / Древнерусская литература / Образование и наука / Древние книги
Слово о полку Игореве
Слово о полку Игореве

Исследование выдающегося историка Древней Руси А. А. Зимина содержит оригинальную, отличную от общепризнанной, концепцию происхождения и времени создания «Слова о полку Игореве». В книге содержится ценный материал о соотношении текста «Слова» с русскими летописями, историческими повестями XV–XVI вв., неординарные решения ряда проблем «слововедения», а также обстоятельный обзор оценок «Слова» в русской и зарубежной науке XIX–XX вв.Не ознакомившись в полной мере с аргументацией А. А. Зимина, несомненно самого основательного из числа «скептиков», мы не можем продолжать изучение «Слова», в частности проблем его атрибуции и времени создания.Книга рассчитана не только на специалистов по древнерусской литературе, но и на всех, интересующихся спорными проблемами возникновения «Слова».

Александр Александрович Зимин

Литературоведение / Научная литература / Древнерусская литература / Прочая старинная литература / Прочая научная литература / Древние книги
Древнерусская литература. Библиотека русской классики. Том 1
Древнерусская литература. Библиотека русской классики. Том 1

В томе представлены памятники древнерусской литературы XI–XVII веков. Тексты XI–XVI в. даны в переводах, выполненных известными, авторитетными исследователями, сочинения XVII в. — в подлинниках.«Древнерусская литература — не литература. Такая формулировка, намеренно шокирующая, тем не менее точно характеризует особенности первого периода русской словесности.Древнерусская литература — это начало русской литературы, ее древнейший период, который включает произведения, написанные с XI по XVII век, то есть в течение семи столетий (а ведь вся последующая литература занимает только три века). Жизнь человека Древней Руси не походила на жизнь гражданина России XVIII–XX веков: другим было всё — среда обитания, формы устройства государства, представления о человеке и его месте в мире. Соответственно, древнерусская литература совершенно не похожа на литературу XVIII–XX веков, и к ней невозможно применять те критерии, которые определяют это понятие в течение последующих трех веков».

авторов Коллектив , Андрей Михайлович Курбский , Епифаний Премудрый , Иван Семенович Пересветов , Симеон Полоцкий

Древнерусская литература / Древние книги