– Но как ты, положим, сделаешь, что сие выплывет по небу? – тыкая перстом в чертеж, недоумевал рифмоплет.
– Это как раз не хитро, если читал книгу о шестернях и расчетах передаточных чисел.
– А свечение?
– Оптика.
– Так просто и пошло?
– Увы! Такова изнанка многих чудес, – ответствовала Феодосья с нарочитым глумлением.
Несмотря на столь циничный разговор, ни она, ни Ворсонофий не сомневались в возможности чудес. И верили в них. Как же не верить? Тогда и жить невозможно.
Месяц пролетел в круглосуточной работе. И вот настал день, когда нарочные монахи, одетые москвичами средней руки, разошлись энергично на все четыре стороны от ворот Афонской обители Иверской Божьей матери и дружно крикнули в толпе:
– Чудо!!!
– Где?! – закричал народ.
– В Шутихе на Сумерках! Провалиться мне на этом месте!
– Что за чудо?! – закричали москвичи.
– Не выговорить словами! Ни в сказке сказать, ни пером писать. Сие видеть надо!
Новина о невероятных событиях, творящихся в Шутихе на Сумерках, облетела Москву, как небесный метеор. Народ повалил, как на похороны Ивана Грозного. Так что монастырской братии пришлось даже несколько помутузить особо фанатично верующих в чудеса зрителей, норовивших пролезть в ворота без очереди. Зато те, кто проталкивались внутрь, столбенели с первых минут. Под каменным сводом (который в обычное время вел в скрипторий) в жутком багровом свете два черта пилили двуручной пилой грешника, уложенного в колоду! Истинно, пилили! Кровь так и лилась на булыжники! Руки у грешника были синими, зенки вращались, из утробы вырывался леденящий душу вопль. Скажем прямо, ежели бы зрители смогли заглянуть внутрь колоды, из которой торчали голова и члены распиленного несчастного, то оне увидали бы, что рожа и руки принадлежат одному человеку, а ноги совершенно другому, виртуозно согнутому в три погибели. И именно тот, второй, льет в распил алую калиновую кашу. На тот случай, если какой-нибудь дотошный Фома неверующий все-таки захотел бы поглядеть в щель, был придуман эффектный психологический ход. Как только черти замечали, что зритель высовывает язык, прищуривается, выгибает выю и проявляет прочие признаки любопытства, оне душераздирающе вопили:
– А вот видим мы еще одного грешника, в коричневом тулупе и красных рукавицах! А тащите его сюда! Будем мы пилить ему утробу его грешную вечно, пока требуха не перемелется!
После сих посулов даже те обладатели коричневых тулупов, у кого рукавиц вовсе не было, торопились уйти прочь. Едва оне делали несколько шагов, как попадали в руки святых пророков, кои могли вызвать на откровение силы небесные. Откровение состояло в большом количестве намагниченного железа – иголок, спиц, крючьев, ловко помещенных между двумя слоями бумаг, картона и дерева.
– Как тебя звать-величать? – уцепив подвернувшегося зрителя, вопрошали пророки.
– Авдокимом, – лепетал тот.
– А сейчас, Авдоким, будет тебе откровение: сообщат силы небесные все твои тайные грехи.
Само собой, Авдоким порывался улизнуть. Но не тут-то было! Соседи хватали его за рукава:
– Куда?!
В сей момент один из пророков вопрошал, глядя в небеса, о грехах несчастного, а другой делал взмах дланью, в рукаве коей был угнезден магнит. Конструкция, разрисованная загадочной картой то ли звездного неба, то ли соседней слободы, начинала лихо вращаться, издавая пугающий пророческий скрежет. Наконец она останавливалась, указуя стрелой на словеса.
– А грешен ты, Авдоким, что глядел с похотью на чужую жену! А еще…
– Ах, блудодей, – трясли головами и бородами зрители.
Авдоким вырывался, не жалея рукавов, и торопился скрыться.
Впрочем, бежал он недалеко, ибо рядом сияло уж другое чудо, сотворенное с оптической помощью за счет системы зеркал.
Состояло оно в том, что из скрытой в стене форсунки мелкодисперсно распылялась вода. Свет передавался от зеркала к зеркалу на хрустальный кристалл, после попадая на водяное облако.
– А кто желает совершить добровольное пожертвование на содержание монастыря, встань в сие место и узришь радугу!
Фокус состоял в том, что радуга была видна только с обозначенного красным ковриком места. Всем остальным зрителям оставалось только с завистью слушать, как вставший на алый квадрат жертвователь восторженно восклицал:
– Что за чудная картина! Так и играет красками все небо!
На площадке перед химической лабораторией творились иные чуда. Взлетало в небо бирюзовое облако, а в нем возносился на небеса недавно умерший в монастыре безгрешный старец Аввакум. Аввакум хоть и был суховатый, но в костях широкий и тяжелый. Так что три монаха, тянувшие невидимый слюдяной канат с помощью лебедки, установленной за скатом крыши, не раз помянули возносящегося старца неуместным словом.
В трапезной были оборудованы еще два чудесных явления.