Мне приходилось подчиняться прихотям техники и персонала, зависеть от людской компетентности и переменчивой удачи. В матче человека против машины я вел счет. Если ждать приходилось дольше 25 минут, значит, в тот день выиграла аппаратура. Но, несмотря на все эти задержки, я считал себя самым везучим среди пациентов лучевого отделения. Некоторые мои товарищи по несчастью были гораздо моложе меня. Многие в отличие от меня терпели боль – зачастую мучительную, вызванную раком или побочными эффектами. Происходящее угнетало их. Многие добирались до клиники подолгу, с пересадками, после сеансов отправлялись обратно все тем же путем, и так четыре-пять раз в неделю. Когда аппарат, в очереди к которому они ждали, вдруг ломался, казалось, вот-вот будет сломлена и воля этих людей. Как и у меня, у многих был рак в последней стадии, и они пытались постепенно свести жизнь на нет, но не были готовы к этому и даже не представляли, с чего начать. В ожидании сеанса одна из пациенток беспокойно вышагивала по приемной и отрывисто говорила, а иногда и вопила по телефону, утрясая детали продажи своей компании. Эти вопли нервировали остальных пациентов. Но, когда разговор закончился, она повернулась ко всем нам и с неподдельной искренностью извинилась.
Я кивнул в ответ. Меня не расстроили ни вспышки ее эмоций, ни сама мысль о продаже компании. Я понимал ее.
Смерть – нелегкое дело. Оно требует полной самоотдачи. Бесконечные бумаги, консультации юристов. Все то, что нагоняет такую скуку и так бесит, даже когда жизнь складывается удачно. Конечно, и другие аспекты умирания – физический, чрезвычайно важный эмоциональный – по-своему ужасны. Но если бумажной работы достаточно, чтобы сломить дух (а так обычно и бывает), то как справляться с остальными трудностями? Все это я начал понимать, изо дня в день наблюдая за медицинским персоналом и особенно за пациентами.
Еще несколько месяцев назад, а до этого – на протяжении всей жизни меня окружали люди, работа которых отвечала самым жестким требованиям, и ничего другого от них я не ждал. Если эти люди все-таки обманывали мои ожидания, я переставал доверять им. Так устроен мир бизнеса. Но это не значит, что мне чуждо сострадание: просто мы оцениваем людей в зависимости от степени их компетентности. Профессионализма. Качества работы. Так и должно быть. Услышав от кого-нибудь необдуманную фразу, будь то от старшего партнера компании или моей дочери-школьницы, я без колебаний указывал, что они ляпнули глупость. К себе я был так же требователен, как к другим. При случае мог и вспылить.
Благодаря ежедневным визитам в онкологическую клинику я понял, что отныне такой критерий оценки, как профессионализм, мне придется применять не всегда. А точнее, очень редко. Далеко не все способны демонстрировать эффективность, какой от них ждут. И даже какой ждут они сами. Просто не могут, несмотря на все старания. Возможно, им не хватает физической энергии. Или виной всему слабоволие. А может, задача прощания с жизнью кажется им невыполнимой, ошеломляет масштабами. Какими бы тягостными ни были мои визиты в клинику, я чувствовал, что с каждым разом становлюсь все терпимее к людям – точнее, к несовершенству. Я понял, насколько широк диапазон человеческих возможностей – гораздо шире, чем мне казалось. В прежней жизни я имел дело в основном с людьми, которые многого добились. А теперь меня окружали люди, возможности которых были ограничены – болезнью, сомнениями, усталостью.
В сущности, это не исключение, а почти правило. Наконец-то я понял, почему каждый день облачаюсь в костюм для гольфа: теперь я знал, как это замечательно – прожить так, как задумал, хотя бы один день. Лучший подарок. Никто из присутствующих в приемной не надеялся на сложнейший удар «двойной орел» или мяч, загнанный в лунку одним ударом, хотя они обрадовались бы такому чуду, произойди оно само собой. Когда все сеансы происходили точно по расписанию, аппаратура не ломалась, и, пользуясь терминами гольфа, лишние удары не требовались, – это было отлично. Хорошая игра. Прекрасная. Изумительная.
А если без лишних ударов было все-таки не обойтись? Если планы рушились?
И это еще не катастрофа. Всегда найдется что-нибудь, что скрасит тяжелый день или неудачный раунд. Один-единственный, но красивый удар. Добрый жест. Что-нибудь еще.
Сидя в приемной в ожидании, когда мне на лицо наденут маску, уложат меня на стол и будут расстреливать излучением опухоли в мозгу, я учился смирению. Я просто должен был смириться. Ничего другого мне не оставалось.
Я замечал, в какое раздражение приходят люди вокруг, когда приходится корректировать планы. И старался не поддаваться общим настроениям.
Ни я, ни окружающие ничего не могли изменить. Но если бы они примирились со случившимся, им стало бы гораздо легче.
Наблюдая, как нервничают остальные пациенты, я словно видел самого себя в прошлой жизни.