Обо всем этом: как Васко ходил под окнами Тины, как посетил ее квартиру и украл ее духи, – я следователю рассказывать не стал; у Васко и без меня достаточно пунктов в обвинительном заключении, и дополнительных не надо, я здесь не для того, чтобы топить друга; поэтому я только сказал, что прошло два с половиной месяца и жизнь без Тины для Васко больше не имела вкуса, цвета и запаха, – как минеральная вода без газа, вставил следователь, – точно, подтвердил я, как минеральная вода без газа.
И тогда Васко исчез. Собрался и уехал в Венецию.
О, в Венецию, вздохнул следователь, и, клянусь, это “О” было полно сожалений, к которым примешивались угрызения совести, они, возможно, относились к какой-нибудь юношеской любви, давно, как он думал, забытой и вдруг словно вынырнувшей из вод Гранд-канала, по которому однажды ночью, лет двадцать тому назад, он плыл, потягивая спритц под клекот волн; однако столь же вероятно, что это “О” означало, что в Венеции он не был ни разу, хотя давно мечтал, и вдруг его кольнуло: какого черта он сидит тут, в этом кабинете, в пять часов вечера, и разбирает какие-то стихи, когда мог бы любоваться чайками, кружащими в небе над площадью Сан-Марко, или гондолами, скользящими под мостом Риальто, или заходящим солнцем, озаряющим собор Санта-Мария-делла-Салюте.
В Венецию, повторил я. Венеция – известный усилитель чувств; если вы прибыли туда счастливым, уедете счастливее в десять раз; если – несчастным, несчастье ваше увеличится стократно.
Пруст сказал, что любовь делает сердце чувствительным к времени и пространству. Время, проведенное вдали от Тины, казалось Васко бесконечным. Знать, что надеяться не на что, как сказал тот же Пруст, не мешает все же чего-то ждать. И вот Васко сидел в съемной комнате в Венеции и ждал. Есть что-то утешительное в том, чтобы соответствовать самым затасканным шаблонам любовной страсти, как, например, опустошать бутылку за бутылкой, слушая
За три дня мимо него прошли тысячи людей разного пола и возраста, мужчины и женщины, молодые и старые, он даже узнал нескольких знаменитостей: Клода Лелуша, Валери Перрен, Фабриса Лукини, который бодро расхаживал по парку в берете, декламируя Лафонтена, – в общем, прошел кто угодно, только не Тина. Тогда Васко решил поджидать ее не у входа в парк, а у решетки напротив ее подъезда, и пусть он нарвется на Эдгара, если не Тина, а Эдгар его увидит, но риска никакого не было, потому что Эдгар и Тина… Тут следователь перебил меня. Он знал.
17
“Чудное гнездышко напротив парка Монсо” было продано.
Эдгар и Тина переехали из семнадцатого в девятый округ, в центр треугольника, образованного станциями метро “Льеж”, “Сен-Жорж” и “Пигаль”; в девяностые годы там было полно секс-шопов и баров с девочками, а сегодня квартал настолько джентрифицировался, что кто-то из нынешних обитателей окрестил его
Тина взяла с меня слово не сообщать ее новый адрес Васко, и сколько тот меня ни умолял, я свое слово сдержал. Он на меня обиделся, разозлился, дулся чуть ли не две недели, и скорее всего, не столько Тина, сколько я тайный адресат “Ковчега голубя”.