Смерть сыновей, Никиты и Льва, — рана, которая никогда не заживет. Тревога за Александра.
И то, что меня поддерживало и спасало в самые черные дни. Разговоры с князем Голицыным, с его друзьями. «Есть те, кто говорит на одном языке с тобой». Поездка в Павловск к Плещеевой и чудесные ночные разговоры, словно в таинственной книге. Говорят, Плещеева сейчас совсем стара и, кажется, не вполне уже в здравом уме, но события прошлых дней помнит отчетливо.
Горячее желание совместить детскую веру, детское желание подвига — и откровения новых друзей. Я вместе с ними тогда горела желанием воссоединить всё, возжечь огонь искренней веры, почти погасший в сосуде. Огонь, который должен был светить всем. По просьбе князя я ездила и в Сергиев, и в Воронеж…
В Воронеж, конечно же, поняла я. Даже не в сам Воронеж — в Задонск, навестить подвижницу Матрону. Дождаться только хороших дорог… От Воронежа до Задонска хоть и много народу ездит сейчас, но дорога, кажется, такова же, какой была при татаро-монгольском иге.
— Матушка Вера Алексеевна! — всплеснула руками келейница матушки Матроны, сама уже совсем старушка, в плотно повязанном платке, все такая же приветливая. — А мы-то вас вспоминали… Да вы никак в трауре, матушка, простите меня, глупую! Кто у вас помер-то?
В глазах Дарьюшки плеснуло искреннее сочувствие, а я вспомнила, что когда-то эта же Дарьюшка записывала в поминание отроков Никиту и Льва, а матушка Матрона объясняла мне, что за упокой не надо «отроков», ибо каждый приходит в меру своего возраста.
— Муж, — коротко ответила я. — Запишите Артемия. Матушка Матрона принимает?
От невыплаканных слез перехватывало горло.
— И не знаю теперь, как быть. Двадцать с лишним лет жила так, что надо было что-то делать для мужа, трудиться для него, молиться, надеяться на будущую встречу…
Услышав свои слова со стороны, я замолчала, а матушка Матрона спокойно ответила:
— Да ведь и теперь то же самое будет, деточка. Молиться и трудиться ради мужа и надеяться на будущую встречу.
От матушкиного подрясника пахло яблоками. И ее спокойный голос я слышала даже сквозь слезы.
— А ты думала, мы забыли про твоего мужа и про твое горе. Нет, я хорошо его помню, еще когда он сюда с твоим братом приезжал. Вы женихом и невестой были тогда, так давно было, годы-то идут!.. Он со мной сердечно разговаривал, тебя все смешил и деньги на приют пожертвовал, много что-то. Я еще подумала: вот, щедрый он, душа у него открытая, как у ребенка, и злобы нет совсем. Я потом, как ты мне про него рассказала, все молилась и в толк взять не могла — как же он этак пострадал, не его вроде дело было… Ты не скорби, сейчас он своими страданиями очистился.
— Молитесь и теперь за него, матушка, — попросила я.
— Да уж молюсь. А ты, деточка, подумай, как Бог тебя любит. Скорби — это же гостинцы из рая, которые посылает нам Господь.
Проходя через переднюю, я слышала шепот:
— Овдовелая, что ль?
— Да куды. Сколько лет назад говорили — вдова полковника Муравьева. Матушка что-то говорила — ты, мол, с братом приезжала, помню, хороший был человек. Брат помер, значит.
Вернувшись из Воронежа, я написала Саше. Теперь, когда приговор тем несчастным «умным людям» был произнесен, я могла быть уверена, что сыну более ничего не угрожает — хотя бы на время. Я и радовалась, что благодаря моим стараниям Саша избежал судьбы Артамона, и в то же время мне было слегка досадно, даже стыдно, словно я заставила его поступить неблагородно, не дав разделить участь друзей. Я знала, что сын госпожи Фонвизиной тоже дружил с ними как
Саша не ответил на мое письмо, и я начала волноваться, даже думала написать на адрес итальянской гостиницы, где он жил. Но однажды вечером, когда я сидела за чтением, внизу позвонили… кто-то быстрыми шагами взбежал по лестнице. Распахнулась дверь, и я услышала громкий, необыкновенно радостный возглас:
— Я приехал!
Я подняла глаза… на пороге стоял молодой Артамон.
Глава 22. «НА СУД ИДУЩЕЮ»