Рейза выполнила указания старухи. Отдала ей нож, получила серебряную монету размером с ноготь на мизинце, взяла Кризу за руку и под обиженный плач сына покинула лачугу.
Надев шнурок с ножом на шею, знахарка закрыла за ними дверь.
Сёстры пересекли овраг, спотыкаясь о кусты, падая и поднимаясь. Цепляясь за торчащие из склонов корни деревьев, выбрались наверх и на исходе сил побежали через вспаханное поле к деревне.
Небо посветлело. На горизонте протянулась алая полоска. Криза смотрела на пропитанную кровью юбку, хлопающую сестру по ногам, а перед глазами стояла головка младенца, покрытая тёмными волосиками словно пушком.
— Это ребёнок твоего мужа.
— Помолчи, — простонала Рейза.
— Почему ты его не забрала? Он сын твоего мужа!
— Помолчи!
Сестра сбавила шаг. Пошла, покачиваясь из стороны в сторону, путаясь в мокром подоле и оставляя за собой влажный след. Взрыхлённая земля с жадностью всасывала капли крови.
— Что-то мне плохо. — Рейза уселась. — Плохо мне, Криза. Слышишь?
Криза взяла её за ледяную руку, заглянула в белое лицо.
С приходом новой веры роль лекарей в деревне исполняли брадобреи. Вырывали зубы, вскрывали нарывы, накладывали повязки на переломы. Даже готовили настойки от разных недугов. Но они не разбирались в женских болезнях. И не хотели разбираться. Верующие в нового Бога выгнали знахарок с насиженных мест. Они будто задались целью извести женский род. Спасибо, что оставили повитух. Если повести Рейзу к повитухе — бабка сразу догадается. Плевать! Сестра теперь богата и может заплатить за молчание серебряной монетой.
— Идём, Рейза. Деревня уже близко. — Криза потянула её за руку.
Сестра попыталась встать, но завалилась на спину:
— Плохо мне. Словно сердце вырезали.
Криза заплакала:
— Идём, милая. Идём! Осталось совсем чуть-чуть.
— Такая молодая, а уже шестеро детей, — прошептала Рейза и закрыла глаза.
Осеннее утро ленилось заглядывать в рощу. Деревья тонули в сером полумраке. Пожухлые листья колыхались на ветках, как клочья парусов на искривлённых мачтах. Из мглы, скрывающей дно оврага, торчали поникшие метёлки травы.
Знахарка закопала одеяльце за лачугой, похоронила единственную вещь, связывающую ребёнка с его коротким прошлым. Спрятала лопату под крылечко. Очистив кофту и юбку от цепкого репейника, прислушалась.
Через рощу проходила граница между земельными владениями трёх лордов. Она петляла между оврагами, зигзагом бежала по склонам холмов и делила поляны на неравные части. Не утруждая себя изучением ориентиров, крестьяне собирали хворост — единственно доступное беднякам топливо — где придётся. Встречи мужиков и баб из разных деревень нередко заканчивалась жестокой дракой. Одни считали, что этот хворост лежит на земле их хозяина, другие утверждали обратное. После побоища стражники, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, наказывали тех и других поркой. Бесконечные жалобы и прошения утомили лордов, и они приказали прорубить просеку, кривую и петляющую, как граница. Так появилась дорога, по которой часто проезжали всадники, громыхали телеги и кареты. Сейчас ветер донёс натужный скрип деревянных колёс, бряцанье доспехов и отголоски приказов. Войско? Кто-то собрался воевать?
Знахарка постучала башмаком о башмак, стряхивая комочки земли, и вошла в лачугу. Младенец кричал во всю мощь своих маленьких лёгких. Старуха видела, как содрогается его тельце, замотанное в шерстяную тряпку. Уголок ткани закрывал искажённое личико и приглушал крики. После ритуала успокаивать малыша было бесполезно. Дай ему сейчас воды или молока, он подавится, изойдёт слюнями и пеной, но плакать не перестанет.
Покинув жилище, знахарка прижала свёрток к груди и двинулась вдоль оврага, зыркая по сторонам. Она не боялась встретиться с крестьянами. Они её не тронут. Почти все бегают к ней тайком за снадобьями и костерят почём зря новую веру. А вот стражники заинтересуются, откуда у неё ребёнок и куда она его несёт. С ними-то старуха и боялась столкнуться.
На небо выползло мутное солнце, однако в роще светлее не стало. Кроны деревьев сплетались, между стволами лохматились кусты. В воздухе появился запах сосновой смолы и хвои, предупреждая о том, что до Глухого леса рукой подать.
Знахарка пошла быстрее, уже не высматривая в просветах силуэты всадников и не пытаясь услышать храп лошадей. Глухой лес пользовался дурной славой, стражники объезжали его десятой дорогой.
Внезапно роща закончилась. Только что деревья стояли стеной, и вдруг — открытое пространство, на котором ничего не растёт. Летом ржавая земля дымится и в руке рассыпается как пыль, а зимой превращается в непроходимое болото, не покрывается ни снегом, ни льдом. Местный люд поговаривал, что если в этом месте копнуть поглубже, то можно провалиться в предбанник преисподней.
С другой стороны пустыря зеленел густой труднопроходимый лес, названный Глухим. Существовало поверье, что этот лес оглох от крика детей — больных, инвалидов или просто ненужных, которых когда-то приносили сюда из близлежащих деревень и оставляли на съедение зверям.
На опушке, под крайними соснами, виднелся шалаш из еловых веток.