– Я не буду говорить, что вы сейчас сделали чудо. Не люблю я этих напыщенных выражений. Вы сделали сложную операцию в непригодных для этого условиях. Оценил! Но вот что я скажу тебе, Никита. Не обижайся, что тыкаю, я же тебя много старше и повидал тоже побольше тебя. Так вот: я видел разные операции: и простенькие и невероятно сложные, и умею оценить, что из себя представляет хирург. Ты можешь стать высококлассным специалистом. Если, конечно, перестанешь тратить свою жизнь на всякие глупости.
– О чем вы, Александр Тихонович? – нахмурился Никита.
– Прекрасно понимаешь, о чем. На кой ляд сдалась тебе эта экспедиция? Чего ты здесь забыл, что потерял? Или найти чего хочешь? Понимаю, романтика, приключения, самоутверждение, в конце концов, и все такое прочее. Но не здесь надо самоутверждаться, не здесь! А то превратишься в такого вот, как я.
– Ну что вы, Александр Тихонович, – запротестовал было Максимов, но старый доктор лишь рукой махнул.
– Да брось ты! Думаешь, я не видел, как ты морщился, будто от зубной боли, когда я замешкался. И поделом. Вот у тебя руки еще все помнят, а мои – уже не помнят, а вспоминают то, что уже почти забыто. Практики-то никакой. Да я уж и забыл, когда последний раз в операционной наркоз давал. Ну да, Бог даст, скоро и за нами корабль прибудет, и забудь ты этот полюс, как страшный сон. И постарайся не вспоминать никогда. Твое дело – хирургия, ты уж поверь старику. Да ты пей чай, пей, жаль только вот, что конфет нет, давно уж закончились.
Никита заботливо выхаживал своего единственного пациента. Делал перевязки, необходимые уколы, процедуры. Худонин шел на поправку медленно, но все же поправлялся. Был он человеком совершенно нетерпимым к любой, самой незначительной боли. Стоило Максимову только прикоснуться к бинтам или поднести к телу шприц с иглой, Миша уже начинал вопить как резаный. Визжал он неожиданным для его комплекции тонким высоким фальцетом, протяжно и самозабвенно. Обычно, дождавшись, когда стихнет эта сирена, Максимов говорил насмешливо: «Ты не останавливайся, кричи, а то я пока еще ничего не делал, а сейчас колоть начну».
Кормил доктор прооперированного в «палате». Повар все пытался всучить доктору толченую картошечку для своего кореша, Максимов категорически пресек эти попытки: «Рано ему еще брюхо крахмалом набивать». Как-то раз, когда Никита принес пациенту обед, – ни одному из зимовщиков и мысль не приходила в голову проведать больного, – Худонин покаялся:
– А я ведь заложил тебя, доктор.
– Куда заложил? – не понял сразу Максимов.
– Да не куда, а кому. Начальнику я тебя закладывал. Ну, короче, рассказывал, как ты его ругаешь, какими словами называешь и что про питерское начальство говоришь.
– Ну, заложил и заложил, – равнодушно отреагировал Никита.
– Прости меня, Макс, падлой буду – больше о тебе ни слова не скажу. Ты меня с того света вытащил, а я… Клянусь твоим здоровьем – никогда.
– Своим здоровьем клянись, моим не надо, – сердито заметил Максимов. – А закладывать, я думаю, все равно будешь. Поправишься и забудешь про все свои клятвы.
– Это ты точно сказал, – покорно согласился Вредитель. – Такой уж я человек. Но жить-то надо, – промямлил он.
На станции в эти дни только и говорили, что о скором прибытии ледокола. Начальник станции предложил специалистам написать в Институт полюса заявку, перечислить, что именно надо прислать с ледоколом для следующей экспедиции. Опытные зимовщики знали, что это чистой воды фикция, отделались формальными писульками. А Никита, по простоте душевной, корпел над «эпохальным документом» целых три дня. Он, как ему казалось, убедительно обосновал необходимость замены операционного стола, бестеневых ламп, прибора для переливания крови; скрупулезно выписал все даты просроченных медикаментов… Отправил свое творение, через неделю получил свирепый ответ из медуправления Института, всего шесть слов: «Доктору Максимову. Потрудитесь составить реальную заявку». Никита понял, что ничего они не пришлют и, обозлившись, отправил такой текст: «Медпункту станции „Пионерная“ для следующей экспедиции ничего не нужно. Доктор Максимов». На сей раз ответ не заставил себя ждать и состоял теперь уже из двух слов: «Прекрасная заявка».