В ней находились также храбрые, любящие дисциплину, хорошо организованные и проникнутые революционным воодушевлением отряды. Были и превосходные начальники. Не могу не упомянуть особенно о гельсингфорской А-роте, о ротах гимнастического общества “Юрю”,гельсингфорского рабочего общества, гельсингфорской милиции и каменщиков, из которых некоторые роты, как сообщают, отличились особенно в сражениях у Лахтис. Выборгская лыжная рота действовала также хорошо на восточном фронте. И о многих других частях можно упомянуть с благодарностью.
Если бы нашей красной гвардией, в которой находились и такие элементы, могло бы с самого начала руководить оживляемое и возбуждаемое наступательной деятельностью и приносимыми ею успехами воодушевление, то, наверное, революционно-военный порядок и дисциплина, а также и прочие увеличивающие боевую способность свойства могли бы стать среди неё господствующими. А это означало бы большое увеличение оперативной способности нашей красной гвардии.
Но могла ли бы и в таком случае наша революционная война закончиться победой?
Об этом можно высказать лишь предположения.
Пишущий эти строки держится того мнения, что выступление германского империализма на полях сражения финляндской классовой войны имело бы в условиях прошлой весны очень большое, если не сказать, решающее, значение, хотя бы в наших отрядах не было ни капли немцебоязни. Кажется, что цели германского империализма весною 1918 года требовали после разрыва брест-литовских мирных переговоров появления его военной силы на Финляндском полуострове, чтобы что-то сделать. Некий финляндский буржуазный политик, проф. Хьельт, который являлся представителем финляндских белогвардейцев в Германии, в одном интервью прошлым летом заявил, что те представления, которые со стороны финляндской буржуазии делались немцам, были встречены, правда, в Германии с большим сочувствием, но о посылке немецких войск в Финляндию, - об’ясняет он, - не могло быть и речи, если бы брест-литовские мирные переговоры не прервались известным образом: продолжавшееся наступление немцев, - добавляет Хьельт, - принесло бы с собою тогда вспомогательную немецкую экспедицию для финляндских белогвардейцев, о чём в германской ставке было также вынесено решение.
Содержание этого заявления не бесценно.
Если, следовательно, германскому империализму для наступления против Российской Советской власти и против союзных держав нужна была Финляндия, то он, наверно, и в том случае, если бы наше боевое состояние было лучше, решился бы на это дело с тем большим основанием, когда финляндская буржуазия его приглашала н предлагала ему больше, чем какое бы то ни было революционное пролетарское государство могло бы предложить за мир. Если же ему опять необходимо было подавить силу и власть финляндского рабочего класса, то, наверное, он употребил бы для этого, во всяком случае, все свои усилия.
Но невзирая на то, что мы были бы и во всех прочих возможных случаях побеждены, нашей борьбе имевшимися в распоряжении силами всё-таки не пришлось бы закончиться так как она закончилась.
Если бы наш большой план отступления удался хотя бы приблизительно, то нашей живой силы спаслось бы гораздо больше, чем теперь. Если бы ещё после неудачи организованного отступления наши идущие с запада части могли во время сражений у Лахтис прорваться сквозь немецко-финляндское белогвардейское кольцо, которое, по сделанным теперь, позже, со стороны неприятеля заявлениям, угрожало уже, благодаря выказанному некоторыми нашими частями геройству и упорству, прорваться, то победа белых на выборгском фронте могла бы превратиться в их поражение. Неприятель, без сомнения, снова собрался бы. Борьба, значит, опять продолжалась бы. Наш фронт тогда, вероятно, мог бы, во всяком случае, с юго-восточной Финляндии продолжать свои действия, хотя и в ослабленном состоянии живой силы и в этом случае сохранилось бы для продолжающейся революция больше, чем теперь.
Рассуждение и на почве предположений интересно, когда думаешь, что имеешь основания. И на этот раз достаточно.
Вместо этого не мешает ответить на вопрос, который, быть может, возник в уме читателя, научились ли мы, финляндские красногвардейцы чему-нибудь от полученного нами урока.
Многие обстоятельства указывают на то, что положительный ответ - самый правильный.
Об’ясним это несколькими словами.
Большевизм, коммунизм поставил нас на твёрдую принципиальную почву. У нас имеется, следовательно, хороший компас. В России и из России мы научились этому при помощи своего опыта.
Революционный порядок и дисциплина стали для нас теперь ясными. Мы знаем теперь, что к ним относится, чего они требуют, и что они собой представляют.
В финляндских частях русской красной армии мы обучаемся этому порядку и этой дисциплине на практике. Мы делаем это с охотой, ибо мы понимаем, что так и должно быть.