По дороге домой я знал, что будет сильное искушение в Вашингтоне выбросить проект мирного договора и сыграть ва-банк после выборов. Я был настроен решительно сохранить проект, назло всем страстям, которые скоро обрушатся на нас, – вопреки давлению Ханоя подписать имеющийся текст, вопреки требованию Сайгона отказаться от соглашения и вопреки тенденциям в Вашингтоне пересмотреть курс, результатом чего стала утрата контроля над ходом событий. У меня были подозрения по поводу таких намерений из телеграммы Хэйга от 21 октября, когда появились первые намеки на упрямство Нгуен Ван Тхиеу. Хэйг предлагал тогда, что в случае провала нам следует отвергнуть национальный совет национального примирения и согласия как коалиционное правительство и назвать соглашение как попытку Ханоя улучшить свою безопасность, не дав ничего взамен, кроме туманных заверений. Я посчитал этот курс немыслимым. Мы годами предлагали менее благоприятные условия. Никсон одобрил проект от 12 октября, который был гораздо хуже. Ханой только что принял наши формулировки по всем важным разделам. 22 октября я ответил, что нам «не следует умалять значение соглашения, которое мы не будем в состоянии улучшить в значительной степени и которое мы должны использовать вместо грандиозного успеха». Я отправил еще одну острую телеграмму Хэйгу 23 октября:
«Что касается Вашей характеристики содержания соглашения, то хотел бы напомнить Ваше мнение о том, что это хорошее соглашение, когда мы закончили его. С того времени оно было значительно улучшено в связи с Камбоджей, Лаосом, международной конференцией, американскими пленными, южновьетнамскими пленными и положением о замене вооружений. Что касается требования к Тхиеу отказаться от суверенитета над своей территорией, то к чему всегда сводилось прекращение огня? Мы предлагали это еще в октябре 1970 года и вновь в январе 1972 года и в мае 1972 года. К чему еще должны были вести эти планы, кроме как именно к той ситуации, которая сейчас существует у нас?..
Многие войны заканчивались поражением из-за неуместной робости. Но грандиозные трагедии возникали также из-за неспособности военных людей признать, когда наступает время для урегулирования».
На мой взгляд, это время наступило. Я телеграфировал в Вашингтон с борта самолета о том, что, если Ханой предаст все огласке, я должен устроить пресс-конференцию, признать соглашение, отметить, что оно представляет собой важный прогресс, но настаивать на том, что кое-какие детали требуется еще доработать, не устанавливая некоей искусственной конечной даты. Я бы уведомил Ханой о том, что основное соглашение не должно быть отброшено, но что частичные изменения необходимы. Я бы уведомил Сайгон о том, что мы предоставим ему больше времени и попросим внести какие-то изменения, но что основная структура не подлежит корректировке.
Эта стратегия, которую президент принял, сподвигла меня после моего прибытия домой на мое первое появление на телевизионной пресс-конференции: драматическом событии под общим девизом «мир близок».
XIV
«Мир близок»
Это было поразительное возвращение в Вашингтон из Сайгона 23 октября. Мои коллеги и я были зациклены на детали застопорившегося проекта мирного договора; это менее всего хотел услышать Никсон. Он находился в предсмертной агонии кампании по его переизбранию, последней кампании его 25-летней карьеры одержимого человека. Его устремлением было победить с самым большим большинством голосов за всю американскую историю. Он считал это вполне само собой разумеющимся, до тех пор, пока не будет позволено случиться ничему непредусмотренному в последние два месяца. В силу этого он не хотел допускать никаких новых избирательных вопросов из Вьетнама. Он хотел, чтобы эта проблема ушла за две недели, так, чтобы иметь с ней дело непосредственно сразу после выборов. Его директивы для меня заключались в том, чтобы все было тихо. Этого, я был уверен, ни наши противники, ни наши союзники во Вьетнаме не позволили бы получить.