Отъезд Маврокордато еще более сблизил Шелли и Уильямсов, которые жили всего в четырех милях от Сан-Джулиано ди Пиза. Молодые люди купили небольшую лодку, которая очень облегчила общение двух пар. Она то и дело сновала по реке Арно между жилищами друзей. Мери вспоминала: «Это было приятное лето, почти спокойное, омраченное лишь неровным расположением духа Шелли, однако он много радовался и полюбил ту часть Италии, куда нас привела судьба».
Супруги решили провести зиму в Пизе, но перебраться из пригорода на большую виллу Тре Палацци на Лунгарно, отведя нижний этаж Уильямсам, а верхний себе.
Байрон тоже решил переехать в Пизу и снял большой роскошный дом. Фургоны с вещами на несколько дней опередили Байрона, так что к его приезду стараниями Терезы Гвиччиоли палаццо Ланфранчи сияло чистотой и убранством. Сам лорд прибыл 1 ноября, раздраженный неудобствами дороги, предстоящими трудностями вживания в новую обстановку и затратами на переезд, которые значительно превысили ожидаемые. Но ему пришлось по душе знаменитое палаццо на Арно, достаточно просторное для целого гарнизона, с подземной тюрьмой и камерами, вмурованными в стены. «Мое новое жилище так полно привидений, что старый слуга, – рассказывал Байрон, – менял комнату за комнатой, и в каждой сон его нарушали ночные пришельцы». Другие слуги тоже отмечали таинственные голоса и звуки шагов, необъяснимо появлявшиеся и исчезавшие. Однако Байрону нравилось, что он живет в доме «с привидениями».
Помирившийся к этому времени с Гисборнами, Шелли сообщает: «Лорд Байрон разместился как раз напротив нас, на противоположном берегу Арно. Одним словом, Пиза превратилась в небольшое гнездо певчих птиц». Мери приписывает: «Вы оба будете поражены и восхищены, когда прочтете его новую поэму “Каин” – это высшее достижение поэтической фантазии. Я нахожусь под большим впечатлением от ее красоты и мощи. Она мне представляется едва ли не откровением.
Они с Шелли ездят верхом, и я, конечно, мало его вижу. Дама, которой он служит, – милая, славная, без претензий, незлая и приветливая».
С возлюбленной Байрона Мери проводила немало времени. Они ежедневно выезжали верхом, так что с Байроном, к их обоюдному удовольствию, Мери виделась мало. Зато он много бывал в обществе Шелли и брата графини Гвиччиоли, сопровождавшего влюбленных в Пизу. Среди однообразных дневниковых записей тех дней («была у Гвиччиоли. Ездили верхом. Вечером приходили Уильямсы и Медвин») лишь дважды попадаются заметки другого рода: «29 октября. Я отмечаю этот день, ибо сегодня вернулась к занятиям древнегреческим, которые всегда доставляют мне радость. Я не испытываю скуки, как от прочих языков, и хоть он труден, щедро вознаграждает за усилия. Читаю мало – нездоровится. 9 декабря. Ходила в церковь к доктору Нотту. Ездили в парк с Эдвином и Джейн».
Закончив «Вальпергу», Мери с облегчением отложила перо, ибо в последние годы с превеликим трудом урывала тихое время, необходимое для творчества. Здоровье ее оставляло желать лучшего.
Однажды посетив церковь, она стала ходить туда часто. Служба совершалась в бельэтаже того дома, который они с Шелли снимали. Как объясняла Мери миссис Гисборн, ходила она туда, чтобы «щадить чувства соседей и уважить священника доктора Нотта». Появление ее у мессы произвело сильное впечатление в английской «колонии», весьма наслышанной о религиозных воззрениях Шелли.
Однако ходила ли она в церковь, чтобы щадить чьи-нибудь чувства, или по другой причине, ясно лишь то, что Мери стала проявлять самостоятельность и всеми силами старалась отыскать ответы на вопросы, решение которых прежде доверяла Шелли. Надо признать, что и Шелли выказывал все большую терпимость и поощрял ее духовную независимость.
В канун нового года пришли известия от Ли Хента и его семьи, состоявшей из Марианны Хент и шестерых детей. По приглашению Байрона они собирались поселиться в его палаццо. Предполагалось, что Шелли и Байрон пригласили его издавать журнал, где печатались бы в основном авторы пизанского кружка.
Вскоре появился еще один гость – Эдвард Джон Трелони, друг Уильямсов и Медвина, путешественник из Корнуолла. Его совершенно очаровал Шелли, которого он воображал себе совсем иным. «Неужели этот застенчивый безусый юноша и есть ополчившееся против мира страшное чудовище?» – вопрошает он в письме, в котором пересказывает свою встречу с Шелли, чей дивный дар вести беседу тотчас убедил Трелони, что перед ним поэт своей собственной персоной.