– Я, наверно, жадный. Я хожу в те магазины и покупаю детское питание там, где есть скидка. Я могу по памяти назвать, сколько какая банка детского питания стоит в какой торговой сети. Деньги – странная штука: кому-то она дается, кому-то нет. Бог очень щедро раздает авансы, но приходит время, когда он начинает спрашивать. На мой взгляд, важно не пропустить этот момент. Не залежаться в ожидании следующего аванса. Когда я понял, что на Ивтелерадио заработать можно только геморрой, а денег там не заработаешь в принципе; когда я увидел, что вся моя энергия, данная мне творцом, кипучая, мощная, направлена на ерунду: на выкруживание мелких, сиюминутных радостей, на пьянство, сладострастие, самолюбование – все, чем пропитана журналистская тусовка, – я просто взял и плюнул одним днем на это все хозяйство. Более того, я в запой ушел серьезный и смог избавиться от этой тяги только потому, что сдался врачам. Я пришел и сказал: «Спасите, я пью каждый день».
– Я вышел из наркологии и поехал в Москву. Тогда не было узбеков. Тогда были молдаване, хохлы и я.
– Правильно говорит. Мы поехали на стройку и стали работать. Мы ничего не умели – к сожалению, на филфаке не учат, как мешать раствор и делать кладку. Зато это прекрасно умеют молдаване и хохлы. Сначала мы мешали им раствор. Через месяц я работал штукатуром, через два – каменщиком, потом бригадиром. Через полгода я стал прорабом.
– Я был молод, мне это нравилось. Шел 1996 год. У меня остались самые теплые воспоминания о том периоде – я бросал на стену штукатурку, писал стихи, думал о высоком и получал пятьсот долларов в месяц: триста-четыреста отправлял жене (купил ей шубу из шерсти китайской козы – они были в моде). Перестал выпивать. Это вообще любопытная история: когда в пятницу – после окончания рабочей недели – здоровым мужчинам хочется выпить, я как ивановский всех агитировал: «Мужики, пойдем бухнем». Они мне отвечали: «Хорошо. Мы пойдем и выпьем с тобой водки, если у нас есть деньги на мясо». Я не понял вопроса: «А зачем нам мясо? У нас есть деньги на водку!» Они: «Нет, мы воспитаны по-другому. Если у нас есть деньги на мясо, мы купим мясо, поджарим его, возьмем водки и посидим – спокойно выпьем». Я тогда впервые узнал, что можно выпивать с закуской, общаться, разговаривать, ходить в выходные в кино, а не глушить, как у нас, дешевый самогон на димедроле и закусывать одной конфеткой на пятерых. Когда я возвращался назад в Иваново, я с огорчением наблюдал картину, что многие мои ровесники находятся по отношению к алкоголю в нижайшей позиции, когда им ничего не нужно – ни деньги, ни работа. Мне это было отвратительно. Москва научила меня работать. И Москва объяснила мне, что я для нее никто. Больше я никогда в Москву не поеду, потому что я стал прорабом, а директором я там не буду никогда. Мне в Москве сказали, что на высшую планку я у них никогда не поднимусь, пока у меня нет прописки, машины, всего остального. Я развернулся, приехал в Иваново и открыл свое дело.
– Я ничего не мог, кроме как штукатурить. Поэтому я решил, что буду директором строительной компании.
– А сейчас все в арбитражный суд ходят, да? Это сложная тема – насчет девяностых. Ее часто обсуждают: хорошие они были или плохие? Я считаю, это было неизбежное зло – ни лучше, ни хуже. Были одни пороки – они заменились другими теперь.
– У меня есть уверенность, что собственное производство всегда обеспечит куском хлеба меня и мою семью, но производство – вещь сложная, очень затратная. Поскольку все ниши, в той или иной степени высокоприбыльные, у нас давным-давно заняты, значит, нужно упрямо подбираться к тому, что кажется невыгодным; к тому, что требует приложения больших усилий.
– Говорят, что я консерватор. В интернете меня недавно назвали «православная вата».