Зимой 2017 года на открытии выставки Бориса Павлова, приуроченной к его восьмидесятилетнему юбилею, было не протолкнуться. В гардеробе Художественного музея не хватило номерков.
И это неудивительно – Павлов к зрителю относится дружески. Для него естественно «оставаться в рамках», не гнаться за открытием, а подойти и открыть. Живопись у него нормальная, устойчивая, уравновешенная. В сущности, он везде выбирает средний путь, избегая крайностей и стереотипов.
Один посмотрит и скажет, что «этот художник – завзятый формалист», а другой увидит, что «натура его сковывает». Отчасти все верно – Павлову не нравится выходить за буйки. Чего он там забыл? Отправная точка, за которую держится его дарование, – «золотая середина», и она не мешает ему быть разным, в том числе находчивым и смелым. С какой экстравагантностью он поместил на одной из своих работ ренуаровскую купальщицу в советскую ванну!
Герои Павлова (чаще это все-таки героини, в частности жена, портретов которой художник сделал более полусотни) лишены той традиционной, психологической, литературной по происхождению харáктерности, которую любили подчеркнуть Малютин или Буров, однако и Павлову удается выразить индивидуальность своих моделей – более условно и, прямо скажем, легкомысленно. Но такое «легкомыслие» им очень идет!
Художник приветливо смотрит на жизнь. Он не грузит публику своими проблемами, не назидает, не проповедует, и хотя его живопись вроде бы ориентирована на «приятный просмотр», Павлов не впадает ни в ширпотребную открыточность, ни в запечную «обломовщину».
У него есть картина под названием «Приезд Ольги Генкиной в Иваново-Вознесенск». Советские выставкомы ее отфутболивали. Картина похожа на иллюстрацию к остросюжетной шпионской книге. Даже не зная, кто такая Генкина, зачем она приехала и что с ней случилось, после знакомства с картиной хочется узнать о ней побольше.
Но картина самодостаточна.
Дамский жакет дынного цвета, неожиданного в советском идеологическом контексте, смотрится на Генкиной, как рыцарская кираса. Ее лицо под кокетливой вуалью настороженно оглянуто в сторону, обратную шагам торопливых ног. На заднем плане, словно карточный домик, распадается изломанный на кубофутуристические плоскости «град обреченный», город-катастрофа, а женщина идет сквозь него неуязвимая, хотя именно она обречена на погибель.
Воин революции, таинственная незнакомка, – Павлову удался интересный образ. Многие мэтры ивановской живописи брались за него, но только Борис Сергеевич сумел решить его нетривиально.
Так что мой упрек в «нормальности» и «устойчивости» – отнюдь не упрек. Было бы хуже, если б Павлов «гениальничал» и вносил в свое творчество придуманный вывих. Этим бы он точно себя загубил, а он трудолюбиво писал и писал, работал, думал, сомневался, пробовал.
На вкус и цвет товарища нет. Не каждому дорог его «апокалипсис», не у каждого в чемодане должно быть оружие.
Павлов честно двигался в обойме своего времени, кого-то опередив, а за кем-то не успевая. Это закономерно, что цепочка рвущихся к олимпийскому золоту растягивается широко, и начать изучение, развивать свое любопытство к такому непредсказуемому и разнообразному процессу, как русская живопись, можно фактически с любого звена.
Мне в нее дорогу открыл Максимычев, хоть он и не самый даровитый из наших художников. Кому-то, возможно, откроет Павлов. Спасибо ему за его труды.
НЕМНОЖКО ЛОШАДИ