Разумеется, в начале этой новой эпохи Харриет сразу же – и без тени сомнения – уверовала в то, что у Блейза с Эмили «все кончено». Эта вера, как и жалость к Эмили, очень ей помогала; а встретившись с Эмили, Харриет просто не могла представить, как может мужчина – любой мужчина, тем более уравновешенный и благопристойный Блейз – предпочесть такую женщину ей самой. Ей и в голову не приходило, что эротические предпочтения могут идти вразрез со всеми проверенными в браке вкусами и привычками – тем более что о некоторых особенных вкусах Блейза она вовсе не догадывалась. Только теперь она понемногу начала понимать, что ее муж любил Эмили все эти годы, любит до сих пор. Второе письмо Блейза повергло Харриет в отчаяние, в душе ее проснулись неведомые прежде чувства: темная, уродливая ревность, обида, гнев – даже ненависть. И Харриет не выдержала, как живущие в глуши джунглей дикари не выдерживают вирусов цивилизации. Если бы не дикарская замкнутость, Харриет, возможно, нашла бы какой-нибудь выход; теперь же она просто не знала, что с собой делать. Ей нужно было довериться хотя бы одному близкому человеку – в конце концов, это-то у нее было всегда! Но Эдриан был далеко, в Германии, Дэвид терзался собственными страданиями и решительно отвергал все ее попытки к сближению. Вот почему она так вцепилась в Монти, вот откуда взялась ее настойчивость.
Теперь ей казалось, что она любит Монти, любит уже давно. Он единственный из всех ее друзей и знакомых занимал такое важное место в ее душе. Она так нуждалась в нем – притом именно сейчас, – что ее глубокая, но спокойная привязанность к нему переросла чуть ли не в наваждение. Оттого что она оказалась вдруг как бы отстраненной от дел, отвергнутой, изгнанной, никому не нужной, все ее существование перевернулось вверх дном, будто она и вправду стала другим человеком. Ее как будто отбросило к началу, и она опять мучилась девичьей тоской (только гораздо тоскливее); ей опять приходилось вглядываться в большой недобрый мир, пытаясь отыскать спасение для себя, и хвататься за это спасение, и не выпускать. Ей нужны были не просто помощь и утешение, не просто чтобы кто-то держал ее за руку. Ее осиротевшей любви требовался новый предмет. Не она отвергла своего мужа – он ушел сам, и теперь ей надо было хотя бы сознавать, что она нужна кому-то другому. Любящая ее натура не желала прозябать в праздности. Ведь она любит Монти – зачем же молчать и таиться? Засим и последовало страстное признание, так огорошившее его несколько минут назад.
Монти, со своей стороны, тоже питал к Харриет достаточно теплые чувства; он был рад ей даже тогда, когда не желал и не мог видеть никого другого, а явный интерес к ней Эдгара вызывал в нем глухое раздражение. Пожалуй, все это вместе даже походило на глубокую, прочную привязанность. Но теперь Монти не на шутку забеспокоился. Бывают несчастливые страны (Польша, Ирландия), страдания которых кажутся слишком неэстетичными и потому не вызывают в нас сочувствия. Монти нравилась любящая и счастливая Харриет, ему была вполне симпатична Харриет обманутая, но прощающая и уверенная в себе. Поначалу он даже восхищался категоричной и полной решимости Харриет, провозгласившей: «С Худ-хаусом покончено». Но эта последняя, такая незнакомая Харриет озадачивала его и несколько нервировала. Хуже всего было, что Харриет словно бы одномоментно и окончательно лишилась своей добродетели – той самой добродетели, на которую, как Монти теперь понимал, в значительной мере полагался и он сам. Ревность и обида уже оставили свой след в ее душе, безжалостные щупальца страха тянулись к ней со всех сторон, и Монти, конечно, было ее жаль – но не более того. Он боялся за себя, боялся силы и запутанности внезапно овладевшего ею чувства. Меняться, менять всю свою жизнь ради Харриет он не собирался. На самом деле где-то в глубине души он, конечно, был польщен ее неожиданным признанием – и именно поэтому беспокоился о том, чтобы случайное проявление нежности с его стороны не привлекло ее к нему еще больше. Я должен выражаться ясно и четко, думал он. Так будет лучше для нее самой.
– Я очень тронут, – сказал он. – Но я не могу помочь тебе так, как ты того хочешь.
– Речь идет не об интрижке, – проговорила Харриет своим новым, странно металлическим голосом, по-прежнему глядя вдаль. – Может быть, речь пойдет о браке – потом, позже. Мои чувства, во всяком случае, достаточно для этого глубоки. Но все дело в том, что ты нужен мне сейчас. Просто будь со мной и позволь мне любить тебя. Я должна тебя любить.
– Ты не должна меня любить, – сказал Монти. – Ты даже не знаешь меня. Прими я твою любовь, это лишь навлекло бы на нас обоих новые беды. Нельзя же просто так стоять и смотреть, как тебя любят. Любовь требует взаимности – а мне это ни к чему. Прости.