Когда они закончили занятие, Марта села на колени к матери и спросила: «А как это –
умереть из-за любви?»
Тео вздохнула и, погладив дочь по прямым, цвета воронового крыла, волосам, ответила:
«Сеньора Изабелла очень любила сеньора Куэрво, и заслонила его своим телом от ядра.
Так и умерла. И он тоже умер, потом».
- Наверное, - добавила про себя Тео, глядя на бескрайний простор океана перед ней. «Если
бы сюда заходили бы какие-то другие корабли, кроме испанцев, - горько подумала она, - а
так и весточку не послать. Да и жива ли матушка, жив ли сэр Стивен? Господь один ведает».
Она пощекотала дочь и предложила: «Давай спустимся на кухню, проверим, как там дела, а
потом нарежем цветов в саду, папе нравится, когда столовая украшена к обеду».
Марта прижала к себе большой букет георгин и, приподнявшись на цыпочках, ахнула:
«Папа!». Она сунула цветы матери и со всех ног побежала вниз, по дорожке серого камня.
Вискайно подхватил ее на руки, - хоть дочери и было семь, но она была маленькая и легкая,
и нежно спросил: «Что вы тут с матушкой делали, пока нас не было?»
- Музыка, - стала загибать пальцы Марта, - французский, а на обед сегодня миндальный
крем, вот!
- Надеюсь, и еще что-то, кроме него, - хмуро сказал Дэниел, - я проголодался.
-Рыба, - презрительно сморщила нос девочка, и, посмотрев на брата, добавила: «После
сиесты пойдем, поиграем в мяч?».
- Мне заниматься надо, - вздохнул Дэниел, - ты в море не ходишь, у тебя времени больше.
Себастьян подхватил Марту и сказал, улыбаясь: «Я думаю, Марта тебе может помочь с
французским языком, да, дочка?»
Девочка покраснела и пробормотала: «Ну, если Дэниел хочет...
- Я хочу, конечно, - ухмыльнулся брат и крикнул: «Мама! Я сегодня сам вел шлюпку!»
После того, как прочли молитву и служанки, неслышно двигаясь, стали убирать со стола,
Тео, посмотрев на детей, велела: «А теперь всем отдыхать, видите, какая жаркая зима в
этом году!»
Дэниел собрал хлебные крошки и, подойдя к большой клетке, кинул их попугаю – снежно-
белому, с желтым хохолком и мощным клювом. Птица, висевшая вниз головой на жердочке,
приоткрыла глаз, и, перевернувшись, хлопнув крыльями, закричала: «Куэрво! Куэрво!».
- Хоть бы раз он что-нибудь другое сказал, - в сердцах проговорил Себастьян.
- Ну, - заметила Тео, рассматривая свои отполированные ногти, - попугай, которого ты снял с
расстрелянного английского корабля, вряд ли станет кричать: «Король Филипп!», дорогой
мой.
Он примирительно улыбнулся, и, когда дети вышли из столовой – огромной, с мраморным
полом и выходящими на океан окнами, шепнул жене: «Я сейчас».
Себастьян остановился на пороге опочивальни, посмотрев на ее стройную спину. Темные
локоны были распущены, по-домашнему. Он вдохнул запах цветов, которые стояли в
серебряных вазах вдоль стен, и застыл – ее длинные, смуглые пальцы вытащили из
шкатулки с драгоценностями медвежий клык на простом, кожаном шнурке. Жена повертела
его и, чуть вздохнув, положила обратно – в сверкающие россыпи изумрудов и сапфиров.
Один раз, через несколько недель после венчания, Себастьян попытался его выбросить –
жена, застав его над шкатулкой, холодно сказала: «Если ты хоть раз прикоснешься к этой
вещи, то можешь раз и навсегда забыть дорогу ко мне в постель».
Вискайно нашарил в кармане подарок, и, подождав, пока Тео захлопнет шкатулку, тихо
подошел к ней. «Смотри, что мне привезли, - сказал он, застегивая на высокой, стройной
шее ожерелье, - это из Индии, к твоему новому платью будет хорошо».
Тео посмотрела на ограненную, оправленную в золото бирюзу и вдруг вспомнила те колечки
из Персии, что дарил им отчим, когда они еще были детьми, на Москве. Она положила руку
на свой крест – маленький, играющий алмазами, и ласково сказала: «Спасибо, милый».
- Можно? – спросил Себастьян, целуя ее плечо. «Пожалуйста, Тео?».
Она кивнула, и, подождав, пока он расшнурует корсет, встав, потянувшись, услышала, как ее
пышные юбки с шуршанием падают на устеленный коврами пол. Муж опустился на колени, и
она, схватившись рукой за резной столбик кровати, раздвинув ноги, застонала.
-Господи, как я тебя люблю, - сказал потом Себастьян ей на ухо, зарывшись лицом в ее
мягкие волосы, чувствуя, как содрогается ее тело, - как я тебя люблю, Тео!
Жена нашла его руку, - левую, ту на которой не было большого пальца, и прижалась губами
к шраму.
Они дремали, лежа в обнимку под прохладным, шелковым одеялом, когда в дверь чуть
постучали, и раздался робкий голос служанки: «Сеньор, простите, тут прислали от
губернатора, говорят – срочно».
- Лежи, ради Бога, - велел Вискайно, одеваясь, - лежи, отдыхай. Я быстро.
- Что случилось? – она обеспокоенно поднялась, придерживая шелк на груди.
-Ерунда какая-нибудь, наверняка – он пристегнул шпагу и поцеловал вишневые губы, - не
бойся, англичане еще ни разу ни атаковали Акапулько, и не сделают этого, пока я жив.
Муж ушел, а Тео все сидела, завернувшись в шелк, смотря на искусно вытканные шпалеры,
что закрывали стену. Усмехнувшись, она шепнула: «Пока ты жив, да», и, прикрыв зеленые
глаза, вытянулась на постели.