Того же поля ягода была и Элленъ, бывшая горничная, въ прошломъ году вышедшая замужъ за Свена Дозорнаго. Эта была влюблена въ одного человка въ цломъ мір — въ самого Макка, и надо было видть ея лицо, когда Маккъ взглянетъ на нее или подойдетъ къ ней на двор и скажетъ пару словъ: она совсмъ терялась, себя не помнила. Да вообще усадьба кипла народомъ, и какихъ только прозвищъ тамъ не было: Іенсъ Папаша, Крючкодлъ, и, наконецъ, Туловище. Такъ прозвали одного захожаго человка, который пришелъ въ Сирилундъ зимою и взялся колоть дрова на весь домъ; у него было огромное туловище на коротенькихъ ногахъ.
Меня особенно занималъ смотритель маяка Шёнингъ, и я караулилъ его, когда онъ, бывало, плелся въ лавку за какой-нибудь мелочью. Это былъ человкъ до крайности своенравный, но съ большимъ житейскимъ опытомъ. Онъ много здилъ по свту, много думалъ и очень мтко выражался. Впрочемъ, разговаривалъ онъ лишь въ особыхъ случаяхъ. Большею же частью высокомрно молчалъ. Разъ къ лавк подъхалъ одинъ сельчанинъ въ телжк и оставилъ лошадь у крыльца. Лошадь стояла съ длинной торбой, подтянутой къ самымъ глазамъ; она не ла, такъ какъ торба была пуста, а только стояла, поднявъ голову, и глядла.
— Лошадь-то, словно магометанка, закутана, — сказалъ смотритель, увидавъ ее. И мн удалось, осторожно, помаленьку разспрашивая его, заставить поразсказать кое-что о виднныхъ имъ далекихъ странахъ.
Наконецъ, уже въ конц лта явился въ Сирилундъ по особому длу сэръ Гью Тревельянъ. А дло заключалось въ томъ, что онъ желалъ выбрать лучшій коньякъ въ винномъ погреб Макка и сдлать себ запасъ его. Англичанинъ уложилъ въ свой саквояжъ нсколько бутылокъ, взялъ носильщика и пошелъ. Отправились они далеко, черезъ скалы, къ безконечнымъ морошковымъ болотамъ. Тамъ сэръ Гью застрялъ на нсколько дней и допился до того, что глаза у него совсмъ потухли, а голова одеревенла. Носильщикъ его еще два раза приходилъ въ Сирилундъ за новыми пробами; пришелъ было и въ третій, да Маккъ, какъ взглянулъ на него, только покрутилъ головой и отказалъ. Какъ носильщикъ ни кланялся, ни упрашивалъ, Маккъ еще разъ сказалъ:- Нтъ, — и больше ни слова. Сэръ Гью въ самомъ дл изводилъ себя тамъ на болот, ночуя подъ открытымъ небомъ и питаясь одной морошкой, которую набиралъ въ шапку носильщикъ. На четвертый день Маккъ отправилъ на болото Свена Дозорнаго и еще одного изъ своихъ людей съ цлой корзиной хорошей провизіи для обезсилвшаго англичанина.
И какъ Маккъ поступилъ съ сэромъ Гью, такъ поступалъ и со своими людьми, — онъ былъ тутъ настоящимъ господиномъ и владыкой для всхъ. Даромъ что большая часть денегъ, вложенныхъ въ дло, принадлежала Гартвигсену, а не Макку, все же ему, а не Гартвигсену былъ отъ всхъ главный почетъ и уваженіе.
Я узналъ, что у Макка во многихъ отношеніяхъ дурная слава, но такъ какъ онъ былъ рожденъ господиномъ, то и умлъ устранять всякое навязчивое вмшательство въ свои дла. Вс знали, напримръ, что онъ былъ бдовый человкъ насчетъ женскаго пола; ужъ такая была у него натура.
А вотъ какіе странные слухи ходили о его теплыхъ ваннахъ: будто бы онъ беретъ ихъ на перин и, когда ужъ очень разгорится, то во нскольку разъ въ недлю, а брать ихъ ему помогаетъ то одна, а то и пара двушекъ. Выходило, что онъ разнузданный развратникъ. А разъ будто бы Брамапутра проговорилась, что вовсе не всегда самъ Маккъ беретъ ванну, но заставляетъ двушекъ купаться при себ и такъ и жретъ ихъ глазами. Теперь Маккъ взялъ себ въ горничныя молоденькую Петрину и выжидалъ, когда она достигнетъ законнаго возраста; да, онъ ростилъ ее въ своемъ саду для собственной надобности. Но, пожалуй, она уже давно достаточно подросла и для себя, и для Макка, такая у нея была безподобная фигура и такой сочный смхъ. Носикъ у нея своенравно задирался кверху, и смотритель маяка сказалъ разъ, что носикъ этотъ словно на цыпочкахъ стоитъ.
XI
Наступилъ вечеръ; двочки улеглись, а я пошелъ бродить, раздумывая о томъ, о семъ. Погода была теплая, солнечная. На зеленой лужайк лежали, жуя жвачку, сирилундскія коровы. Лишь время отъ времени то та, то другая мотнетъ головой отъ укуса комара и слабо звякнетъ бубенцомъ, а то все тихо. Я подошелъ къ одной коров и ласково заговорилъ съ ней; ей это, видимо, понравилось, хоть она и не взглянула на меня, а только вздыхала и мрно жевала свою жвачку, выпучивъ глаза въ пространство. О, какъ она ихъ пучила! Лишь изрдка моргнетъ, а то все пучитъ, пучитъ безъ конца.
Я свернулъ къ пристани. Тамъ еще кое-кто возился съ работой; вечеръ былъ такъ хорошъ. Бондарь, Вилласъ Приставной и еще кто-то висли въ малярныхъ люлькахъ и подвшивали новую вывску. На ней было написано: Маккъ & Гартвичъ.
Я слъ въ лодку и сталъ грести отъ берега, чтобы взглянуть на вывску издали. Подъ новой вывской осталась старая съ подновленной надписью: Складъ соли и бочекъ. А совсмъ отдльно на блой стн торчала черная рука, указывавшая внизъ. Выходило ужасно безвкусно: какая-то оторванная рука на стн! Я подъхалъ обратно къ пристани и засталъ тамъ Гартвигсена.