А чушь ли это? Примитивность Иновременной географии наводила на мысль, что и с восприятием времени здесь вряд ли сильно лучше, но тут в голову Скудамура закралась тревожная мысль. Что, если эта раса специализируется на знании времени, а наша – на знании пространства? Может ли быть, что наши представления о времени в таком случае столь же ошибочны, как Иновременная Земля в форме блюдца и звезды из воздуха? Астрономические представления самого Скудамура для Иновременья столь же абсурдны, как для него – эта странная доктрина темпоральных углов и флюктуаций, но оттого не становятся менее истинными. Он стал читать дальше.
«Обозначим точку пересечения как Х. Таким образом, X – исторический момент, общий для обоих времен; иными словами, состояние вселенной во времени А в момент Х окажется идентично состоянию вселенной во времени В в момент Х. Однако сходные состояния или события имеют сходные последствия. Таким образом, все будущее времени А (то есть все его содержание в направлении вперед) в точности продублирует будущее времени В (то есть все его содержание в антемпоральном направлении)».
Скудамур решил, что о дубликатах он уже кое-что знает; он нетерпеливо перелистнул страницу. «Здесь, – говорилось в книге, – речь идет о бесконтрольных временах; за сведениями о контролируемых временах, которые, конечно же, имеют самоочевидное практическое значение, читатель, естественно, обратится к другим источникам». Скудамур был очень не прочь обратиться к другим источникам. Если в библиотеке книги сгруппированы по отраслям знания, нужный ему труд должен находиться где-то здесь же. Скудамур снял с полки несколько томов. Все они были посвящены одному и тому же предмету и во всех подразумевался какой-то скрытый смысл, которого он никак не мог ухватить. В отчаянии он уже решил было перейти к другому разделу, как вдруг наконец на самой верхней полке ему подвернулась книга, явно более старая, нежели прочие: Скудамур уже несколько раз прошел мимо нее, не заинтересовавшись. Называлась она: «Первоосновы» – или как-то так.
«В древности считалось, – прочел он, – что пространство имеет три измерения, а время – только одно; наши праотцы традиционно представляли себе время как текучий поток или тонкую бечевку, а настоящее – как движущуюся точку на бечевке или как плывущий по воде лист. Направление, обращенное вспять от настоящего, называлось и называется прошлым, а направление, обращенное вперед, – будущим. Что еще более примечательно, считалось, будто существует только один такой поток или бечевка и что вселенная не вмещает в себя никаких других событий и состояний помимо тех, которые в тот или иной момент содержатся в потоке или в бечевке, вдоль которой скользит наше собственное настоящее. Безусловно, не было недостатка в философах, которые указывали, что это просто данность, эмпирический факт, и мы не в силах объяснить, почему время одномерно и почему оно только одно; более того, не раз и не два ранние хронологи дерзали высказывать мысль, что само время, возможно, является одним из измерений пространства – мысль, которая нам покажется каким-то фантастическим извращением, но при тогдашнем уровне знаний заслуживала похвалы за оригинальность. Однако в целом интерес древних ко времени был направлен не на плодотворные изыскания, но на тщетные попытки изобрести способы для так называемого „путешествия во времени“, под которым сами они подразумевали возможность обратить вспять или ускорить движение сознания вдоль нашего собственного однолинейного времени.
Здесь не пойдет речи (Скудамур снова застонал) об экспериментах, которые в тридцатом году десятой эры убедили хронологов, что время, в котором мы живем, подвержено поперечным флюктуациям; иными словами, бечевку или поток должно изображать не прямой линией, но волнистой. Нам сейчас трудно осознать, насколько революционным показалось это открытие в первый момент. Старые концепции укоренились так глубоко, что мы читаем про мыслителей, которые подобных флюктуаций даже представить себе не могли. Они задавались вопросом, куда или
Вплоть до 47 года о ясном понимании истины не идет и речи, но к 51 году…»
Далее последовало имя собственное, которое Скудамур не смог нам назвать, хотя при чтении опознал как таковое. Имя это, несомненно, было так же хорошо знакомо слуху иновременцев, как нам – имена Коперника и Дарвина, но лучшее, что я могу предложить здесь – это «F».