Сослан по-прежнему встает чуть свет, помогает пастухам доить коров, ухаживать за скотом, — работает с утра до позднего вечера.
Старый Джансох все так же заботится о мальчике, помогает ему, чем может.
— Э-эх, сын мой, — вздохнув, сказал он однажды, сделав ему перевязку, — трудно тебе, но что поделаешь, ведь помочь я ничем не могу! И все остальные пастухи тоже. Ты не думай, что они вредные, злые. Нет! Все это от большой нужды. Вот я, например, с тех пор как себя помню, работаю на Добая. он все не отпускал меня, обещал расплатиться завтра, послезавтра. Так и годы прошли, а потом уж и идти-то стало некуда… Да и больше и не пытался. Все равно, где умирать! — Джансох печально опустил голову.
— Сколько же тебе лет, дядя Джансох? — спросил Сослан.
— Да лет-то немного, сын мой, кажется, и шестидесяти еще нет.
А Сослану казалось, что старику все сто, — весь согнулся. Сядет — с трудом встает, еле двигается. Даже одежду и обувь он и на ночь не снимает. Да, по правде говоря, в коше все ложатся спать, не снимая одежды. Сослан тоже не помнит, когда раздевался, ведь холод так и лезет под лопатки!
Шубенка у Джансоха коротенькая, чуть достает до колен, ногам его всегда холодно. Лицо у него все заросло щетиной, и только чуть видны нос и губы. Трудно сказать, какого цвета у него глаза, и кажется, что губы его ни разу не тронула улыбка.
Всякий рая, когда нет поблизости никого, Джансох еще раз оглядывается вокруг, достает из-за пазухи кусочек хлеба и дает Сослану.
Уже три месяца работал Сослан у Добая. Домой его не отпустили ни разу. Привезенные Сосланом книги лежат — читать их некогда. Жизнь в коше построена так, что пастухи часто не замечают, когда кончается день и начинается ночь. Поздним вечером, когда все пастухи собираются в коше, от холода и усталости они валятся, как подкошенные, и сейчас же засыпают. А в те дни, когда здесь делают сыр и сбивают масло, племянник Добая, Маулут, ни на минуту не отходит от пастухов, следит, как бы не съели какой кусок. Но старый Джансох, когда отжимают сыр, все же ухитряется хоть маленький кусочек сунуть Сослану.
Каждую неделю Маулут отвозит Добаю огромные корзины с маслом и сыром.
Так проходят дни, месяцы, годы… Одни не выдерживают такого каторжного труда и умирают. У других, подобных Джансоху, жизнь медленно догорает… Зато Добай с каждым годом богатеет.
Тяжело живется здесь Сослану. он тоскует по матери, по отцу, по своим книгам. А мать и не знает, что сын ее ходит всегда озябший и голодный… Кожа на руках и ногах у него потрескалась от холода, ссадины на ногах часто кровоточат. Одежду, которую надела на него мать, Сослан еще ни разу не снимал. И до того она уже истрепанная и грязная, что, кажется, вот-вот разлезется. Обувь, в которой приехал, — износилась, теперь Сослан носит чабыры, подаренные ему Чорой. Хотел было Сослан написать домой письмо — да некому там будет читать, грамотных пет.
Тяжелая тишина висит над кошем и тяготит душу. Земля покрыта глубоким снегом, ветки огромных сосен от его тяжести клонятся к земле.
Телята с трудом, скрежеща зубами, пережевывают сено. И Сослану кажется, что у него в груди кто-то скребет и ноет.
«Сколько же я еще буду здесь жить? Неужели долго? И какой заработок получу от Добая? — думает Сослан. — Нет, пусть бы лучше учитель каждый день ругал и даже бил меня… только бы не жить здесь! Как хочется учиться…»
Много вопросов тревожило детскую душу Сослана, но кто же мог ответить ему? Он очень любил Чору, однако встретиться с ним, поговорить ему никак не удавалось.
Однажды Сослан увидел Чору сидящим на возу сена. Чора весело пел. Это очень удивило Сослана. Подъехав к навесу, где находились быки, Чора выгрузил часть сена, потом направился к телятам Сослана. Здесь он сбросил все остальное сено и отпустил своих волов.
Сослан почувствовал, что у Чоры какая-то большая радость, и улыбнулся, глядя на его сияющее лицо.
— Срок мой подходит, дружище! Понимаешь, подходит срок. Как только появится первая весенняя травка и скот будут выпускать на пастбище, подойдет мой срок! — сказал Чора, доставая табак из шелкового кисета.
А у Сослана защемило сердце: «Когда же мой-то срок подойдет?!»
— Целых пять лет я проработал здесь, — весело продолжал Чора, — дома был всего четыре раза. Марьям обещала ждать меня, и я знаю, она ждет. Вот этот красивый кисет она подарила… Э-э-э, дружище, да что ты понимаешь!.. Добай должен мне одну корову и пять баранов, — это все я заработал! Корова у меня будет, разведется стадо баранов… Вот если бы запасти для них сена!.. A-а… да пусть даже не будет сена, вот эти руки все могут сделать; буду хоть охапками из леса таскать, а скот свой прокормлю… Вот тогда мы с Марьям заживем! — подмигнул он Сослану, вытащил из кармана красивый носовой платок, разгладил руками, полюбовался, потом опять аккуратно сложил и спрятал его.
В коше все любили Чору. Этот широкоплечий, сильный парень никогда не унывал и легче других переносил каторжную жизнь батрака.
— Чора, а на сколько лет пришел сюда Джансох? — спросил Сослан.