— Мы, когда были на параде в Москве 60 лет Победе в Великой Отечественной… 2005 год… Там нам дали медали. Но дело не в этом. Мы поехали в Наро-Фоминск, там была рембаза ВДВ. И склады. И там были части. Вот те офицеры, которые были раньше, это вот как Александр Иванович (Голомедов. —
— Седые бессребреники…
— Вот именно, бессребреники. Это монахи. Просто монахи какие-то. На что они рассчитывали, я без понятия. Но смысл в том, что эти части начали расформировывать. Была разница. В пехотных подразделениях разложение уже буйствовало. Там уже все разлагалось полностью. В десантных еще был тот клей, которым можно было все это склеить. Какая-то идея, аура. И заходит наш командир роты в Кантемировскую дивизию. Нас туда сначала привезли. А там стоит дневальный в тапочках, у него закатанные штанишки, и рукава закатанные, и руку в кармане держит. И вообще такой: у него жизнь сложилась уже. А командир роты, он работал, как автомат. У него не было лишних размышлений. Он действовал. Он говорил: «Не знаешь, как поступить, бей!» Его фраза. Это чтобы вы понимали, кто. И он заходит и молча как дал дневальному, тот сознание потерял. Все!
— Четко и ясно.
Черешнев:
— Прибегает дежурный по роте (рембазы. —
— Приучали к порядку.
Черешнев:
— Хотя это и неправильно, но нам это десантное превосходство в училище вдалбливают. Что мы особенные, не такие, как все. И нам было разрешено не выполнять воинское приветствие, если офицер не десантник. Представляете себе уровень!
— Да, сильно…
Наверно, это исходило из особых требований к десантникам.
Черешнев откровенничал:
— И никто не мог нас остановить… Вот надо в самоволку сходить, и мы узнавали, кто стоит в патруле. И если патруль наш, то мы не ходили в самоволку. Свои могут поймать. А если патруль там связисты, автомобилисты, юстиция, мы их не боялись. У нас каждый второй был кмс (кандидат в мастера спорта. —
Многие видели бой, когда наш десантник Харитонов сбил и потом на полу добивал американского чернокожего чемпиона….
Черешнев:
— Ну вот… Но я не про это говорю. Вот эту часть в Наро-Фоминске расформировывали. И мы, когда туда приехали, зашли в роту к ним во время перерыва. А там в конце казармы, смотрю, женщина какая-то, и она раз, занавеску задвинула. А я потом спрашиваю: «А кто там живет?» А мне: «Там офицер со своей семьей». То есть они живут в казарме за занавеской. И представляете, что может человека заставить служить. Об него уже вытерли ноги, не платят зарплату, не дают квартиру, а он, паразит, все равно служит… И воинское знамя они уже в сугроб воткнули. Оно не нужно никому. Все, части нет десантной. Ну, много подразделений подсократили. Вот в Рязани было пять училищ военных, а сейчас только одно осталось. Десантное. Остальных нету. А потом спрашивают, почему же мы не можем логистику организовать? А кто ее будет организовывать? Там было автомобильное училище. Потом артиллерийское не в самой Рязани, а в Коломне. Училище по радиосвязи… Все эти вопросы были выброшены на помойку. И результаты мы видим…
Я повздыхал и потом:
— Министр обороны Шойгу два года назад сказал: «Наконец-то восстановили летный состав…»
Какой же урон нанесли стране, когда его зачистили.
8. В Костромском десантном полку
— И вот распределение.
Черешнев:
— Я попал в 331-й костромской полк. Вроде как недалеко ездить. Как мне сказали, он такой парадный. Там дисциплина. Но на самом деле я поехал по одной простой причине. В то время появились контрактные части. И вот этот полк первым перешел на контракт. И он образцово-показательный. И там контрактная система применена, и мне тогда казалось, что это профессионалы. То есть это будут опытные бойцы, могут решать задачи. Это не эти восемнадцатилетние парни, которых еще попробуй чему научить. Вроде они как взрослые, специалисты. Но когда я приехал, то все это было не так.
— И как дальше?
— Года два с половиной я отслужил и ушел. Сейчас я, конечно, жалею, что так поступил. Но тогда, наверно, у меня не было другого выхода, и там другие семейные проблемы. Все, как обычно, из-за денег. Потому что квартиру нам не дали. Пришлось жилье снимать. Вот за квартиру мы платили 5 тысяч, вот как сейчас помню. А зарплата у меня была десять тысяч. И за прыжки там еще платили, у меня 11 тысяч выходило.
— А квартирные?
— 800 рублей выплачивали, но они для 5 тысяч… Это не 100-процентная компенсация…
— Понятно.