Читаем Записки охотника полностью

Заметно старание цензуры сгладить картину ужасающей бедности Колотовки. Вместо слов: «было что-то безнадежное, придавленное в этом глубоком молчании обессиленной природы» — в «Современнике» напечатано: «было что-то истомленное в этом глубоком молчании обессиленной природы». Выброшены были реплики, казавшиеся цензору грубыми или богохульными: «Иди сюда, черт леши-и-и-ий!»; «пристал, словно банный лист»; вместо «будь я собачий сын» печаталось: «будь я баран». Отовсюду изымалось слово «бог». Вместо «Пой, как бог тебе велит» печаталось: «Пой, как умеешь».

В «цензурной» рукописи 1852 г., по которой печаталось первое издание книги, Тургенев устранил почти все внесенные в текст «Певцов» при первой публикации изменения. Однако начальные слова: «Небольшое сельцо Колотовка», вероятно, больше удовлетворили писателя в художественном отношении, чем доцензурный вариант: «Изумительно разоренное сельцо». В «цензурной» рукописи этот вариант сначала был восстановлен, но затем снова зачеркнут.

16 ноября 1850 г. Некрасов сообщал Анненкову: «Приехал Тургенев (уже давно), написал два рассказа, которые найдете в XI № „Современника“. Один из них, „Певцы“, — чудо! И вообще это отличная поправка бедному „Современнику“, который в нынешнем году не может таки похвалиться беллетристикой» (Некрасов. Т. 10. С. 158). Сам Тургенев 24 ноября сообщал П. Виардо о «большом успехе» «Певцов» в Москве (Письма II. Т. 2. С. 369). Еще ранее, 26 октября, он писал ей же, что работа его над рассказом удалась лучше, чем он ожидал.

Примечательным оказалось обсуждение рассказа также и в критике. Представители различных общественных групп и направлений по-разному отнеслись к рассказу Тургенева.

Революционно-демократическая критика безоговорочно приняла обличительный реализм «Певцов». В анонимном «Обозрении русской литературы за 1850 г.» журнал «Современник» отнес «Певцов» к лучшим произведениям 1850 г. и к тем рассказам «Записок охотника», в которых «природа и человек сливаются в одно целое», «неистинного характера нет ни одного» (Современник. 1851. № 2. Отд. III. С. 57-63).

Напротив, П. В. Анненков в письме к Тургеневу от 12/24 октября 1852 г. определил рассказ как «сочинительство» (см.: Рус. обозрение. 1894. № 10. С. 488).

Тема художественной одаренности и духовного богатства простого русского человека, естественно, импонировала и литераторам-славянофилам. И. С. Аксаков причислял «Певцов» к лучшим произведениям Тургенева. Показательны, однако, дружные выступления критиков-славянофилов против изображенной вслед за состязанием певцов сцены пьяного разгула в кабаке, которая казалась им вредным проявлением этнографического натурализма, дисгармонирующим с общим тоном рассказа. Сцена эта при публикации в «Современнике» не была пропущена цензурой и появилась в печати только в издании 1852 г. В письме к Тургеневу И. С. Аксаков замечал: «Можно было бы обойтись без последней сцены пьяных в кабаке» (Там же. № 8. С. 476). Для Тургенева, не разделявшего славянофильской идеализации русской народной жизни в период крепостничества, сцена разгула была необходимой частью его замысла, художественным выражением трагической судьбы талантливого русского человека. О своем расхождении с критикой славянофильского толка Тургенев писал К. С. Аксакову 16 октября 1852 г. и 16 января 1853 г.: «Я вижу трагическую судьбу племени, великую общественную драму там, где Вы находите успокоение и прибежище эпоса…»; «…по моему мнению, трагическая сторона народной жизни — не одного нашего народа — каждого — ускользает от Вас — между тем как самые наши песни громко говорят о ней!» (Письма II. Т. 2. С. 151, 186).

Симптоматично восприятие рассказа «почвенником» Ап. Григорьевым, который расценил как фальшь «одностороннюю заунывность, простирающуюся до трагизма», «болезненный серый колорит», наброшенный автором даже на самую природу, в которой ощущается, по словам критика, «какое-то истомление, обессилие». Этот мотив, играющий в замысле Тургенева существенную роль, более всего раздражал критика и был, по его мнению, следствием власти над писателем «личной хандры» (Москвитянин. 1851. № 3. С. 389; ср.: Рус. слово. 1859. № 5. Отд. II. С. 18), Взгляд на «Певцов» как на произведение, в котором Тургенев будто бы отошел от реализма в изображении духовной жизни народа, укрепился в дореволюционной критике и литературоведении. Произвольный смысл придавался словам Тургенева из письма к П. Виардо о «немного прикрашенном виде», в котором он изобразил состязание певцов. Народнической критике «Певцы» дали повод для суждений об эксцентричности героев «Записок охотника», о нетипичности их для крестьянской среды. Отголоски подобных мнений имели место и позже, в том числе в некоторых работах советского времени. См. об этом: Азадовский М. К.«Певцы» И. С. Тургенева // Он же. Статьи о литературе и фольклоре. М.; Л. 1960. С. 407-413.

Перейти на страницу:

Все книги серии Записки охотника

Похожие книги

Чудодей
Чудодей

В романе в хронологической последовательности изложена непростая история жизни, история становления характера и идейно-политического мировоззрения главного героя Станислауса Бюднера, образ которого имеет выразительное автобиографическое звучание.В первом томе, события которого разворачиваются в период с 1909 по 1943 г., автор знакомит читателя с главным героем, сыном безземельного крестьянина Станислаусом Бюднером, которого земляки за его удивительный дар наблюдательности называли чудодеем. Биография Станислауса типична для обычного немца тех лет. В поисках смысла жизни он сменяет много профессий, принимает участие в войне, но социальные и политические лозунги фашистской Германии приводят его к разочарованию в ценностях, которые ему пытается навязать государство. В 1943 г. он дезертирует из фашистской армии и скрывается в одном из греческих монастырей.Во втором томе романа жизни героя прослеживается с 1946 по 1949 г., когда Станислаус старается найти свое место в мире тех социальных, экономических и политических изменений, которые переживала Германия в первые послевоенные годы. Постепенно герой склоняется к ценностям социалистической идеологии, сближается с рабочим классом, параллельно подвергает испытанию свои силы в литературе.В третьем томе, события которого охватывают первую половину 50-х годов, Станислаус обрисован как зрелый писатель, обогащенный непростым опытом жизни и признанный у себя на родине.Приведенный здесь перевод первого тома публиковался по частям в сборниках Е. Вильмонт из серии «Былое и дуры».

Екатерина Николаевна Вильмонт , Эрвин Штриттматтер

Проза / Классическая проза