Читаем Записки охотника полностью

Заключительный эпизод «Певцов» — с призывом к «Антропке» и перекличкой детских голосов — Ф. М. Достоевский использовал в «Дневнике писателя» 1873 г. для аллегорического изображения яростной перебранки двух столичных изданий, в которой тоже «среди темной ночи, объявшей нашу литературу», слышится нечто «антроповское». «Сия вещь любимого писателя публики поистине гениальная», — говорит о «Певцах» подставное «одно лицо», от имени которого Достоевский ведет свой разговор. «Сей гениальный возглас к Антропке и — что главное — бессильный, но злобный надрыв его может повториться не только среди провинциальных мальчишек, но и между взрослыми, дошедшими до почтенных седин, членами современного, но взволнованного реформами общества» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1980. Т. 21. С. 65-66).

Один из основных мотивов «Записок охотника» — изображение сдавленных, скрытых и не находящих выхода могучих сил русского народа в условиях крепостнического строя — находит в «Певцах» наиболее яркое выражение.

Обладая выдающимися идейно-художественными достоинствами, рассказ Тургенева приобрел огромную популярность и оказал существенное влияние на последующую русскую литературу. Будучи первым в русской литературе художественным изображением исполнения народных песен и искусства народных певцов, он начал собою целую галерею подобных изображений в произведениях Левитова, Мамина-Сибиряка, Эртеля, Короленко, М. Горького. «Певцы» чаще, чем какой бы то ни было другой рассказ «Записок охотника», подвергались инсценировкам; первые опыты относятся к 1867 г. В юбилейном 1918 г. в постановке «Певцов» на сцене Александринского театра в Петербурге принял участие Ф. И. Шаляпин. См.: Данилов С. С. и Альтшуллер А. Я. «Записки охотника» на сцене // Орл. сб. 1955. С. 296-303.


ПЕТР ПЕТРОВИЧ КАРАТАЕВ

(с. 164)


Впервые — в журнале «Современник», 1847, № 2, отд. I, с. 197-212 (ценз. разр. 30 дек. 1846 г.). Дата цензурного разрешения установлена в ст.: Громов В. А. Журнал «Современник» и «Записки охотника» // Пятый межвузовский тургеневский сборник. Тургенев и русские писатели. Курск, 1975. С. 97 (Науч. тр. Курского госпед. ин-та; Т. 50(143)).

Подпись: Ив. Тургенев.

Название «Петр Петрович Каратаев» сопровождено здесь подзаголовком «Рассказ» и эпиграфом: „Вот благородное угасло сердце!“ «(Горацио в „Гамлете")» (подзаголовок был снят в «цензурной» рукописи, эпиграф — в изд. 1860 г.). Текст рассказа в «Современнике» разделен на две части; каждая как главка обозначена римской цифрой.

Автографы неизвестны. В момент публикации рассказа Тургенев находился за границей и в последующие месяцы, по-видимому, беспокоился, как бы оригинал набора не затерялся в редакции «Современника». 24 июня (6 июля) 1847 г. в письме, адресованном Белинскому, Тургеневу и Анненкову в Зальцбрунн, Некрасов заверял Тургенева: «…оригинал „Каратаева“ сохраню» (Некрасов. Т. 10. С. 71).


История замысла и написания рассказа затруднена отсутствием автографов и малочисленностью сохранившихся писем Тургенева 1846 г. (всего 5). В общих чертах она рисуется следующим образом. По-видимому, «Петр Петрович Каратаев» был написан ранее других рассказов, ранее возникновения самой идеи цикла и без связи с нею. Рассказ был обещан Белинскому для литературного альманаха «Левиафан», составлявшегося на протяжении 1846 г. (см.: Ванюшина М. А. Белинский в работе над организацией альманаха «Левиафан» в 1846 г. // Учен. зап. Саратовского гос. ун-та, 1952. Т. 31, Вып. филол. С. 268; Оксман Ю. Г. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. М., 1958. По именному указателю). Из письма Белинского Герцену от 2 января 1846 г. известно, что Тургенев намеревался дать для «Левиафана» «повесть и поэму» (Белинский. Т. 12. С. 254). Обозначение «повесть» применимо к «Петру Петровичу Каратаеву»: объем, развернутая фабула и членение на две части, сохранившееся в тексте «Современника», согласуются с этим жанром. Первое документальное свидетельство о рассказе содержится в объявлении «Об издании „Современника“ в 1847 году» (см.: Заборова Р. Б. Неизвестное объявление «Об издании „Современника“» // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1968. Т. 27, вып. 2. С. 153). В числе произведений, заготовленных для «Современника» 1847 г., начиная с февральской книжки, здесь назван «Русак, рассказ» Тургенева. Это название проходит и через десятую программу «Записок охотника», и через письма Белинского к Тургеневу (см. ниже), обозначая рассказ «Петр Петрович Каратаев». Дата цензурного разрешения объявления о «Современнике» 1847 г. — 8 декабря 1846 г. — говорит о том, что к этому времени рассказ был написан и, очевидно, уже находился в редакции «Современника». (Следует отметить, что в более раннем объявлении о материалах, заготовленных для «Современника» 1847 г., опубликованном в ноябрьской книжке «Современника» за 1846 г. (ценз. разр. 1 окт. 1846 г.), рассказ «Русак» еще не значится. См.: Некрасов. Т. 12. С. 112.)

Перейти на страницу:

Все книги серии Записки охотника

Похожие книги

Чудодей
Чудодей

В романе в хронологической последовательности изложена непростая история жизни, история становления характера и идейно-политического мировоззрения главного героя Станислауса Бюднера, образ которого имеет выразительное автобиографическое звучание.В первом томе, события которого разворачиваются в период с 1909 по 1943 г., автор знакомит читателя с главным героем, сыном безземельного крестьянина Станислаусом Бюднером, которого земляки за его удивительный дар наблюдательности называли чудодеем. Биография Станислауса типична для обычного немца тех лет. В поисках смысла жизни он сменяет много профессий, принимает участие в войне, но социальные и политические лозунги фашистской Германии приводят его к разочарованию в ценностях, которые ему пытается навязать государство. В 1943 г. он дезертирует из фашистской армии и скрывается в одном из греческих монастырей.Во втором томе романа жизни героя прослеживается с 1946 по 1949 г., когда Станислаус старается найти свое место в мире тех социальных, экономических и политических изменений, которые переживала Германия в первые послевоенные годы. Постепенно герой склоняется к ценностям социалистической идеологии, сближается с рабочим классом, параллельно подвергает испытанию свои силы в литературе.В третьем томе, события которого охватывают первую половину 50-х годов, Станислаус обрисован как зрелый писатель, обогащенный непростым опытом жизни и признанный у себя на родине.Приведенный здесь перевод первого тома публиковался по частям в сборниках Е. Вильмонт из серии «Былое и дуры».

Екатерина Николаевна Вильмонт , Эрвин Штриттматтер

Проза / Классическая проза