У женщины – любимой и любящей – женская стыдливость проявляется в своем высшем специфическом выражении, как женская стыдливость «в собственном и точном смысле», непосредственнейшим образом связанная с интимной стороной жизни женщины, «с таинством тайн этой жизни», с прямыми половыми взаимоотношениями женщины с мужчиной, «которые, собственно говоря, и делают ее женщиной – как таковой: ведь не сама по себе она женщина, но именно по отношению к мужчине, в каковом отношении и стыдливость выявляет свою полную природу, выражает себя в исчерпывающей мере – как стыдливость женская». У женщины до ее материнства половой акт опоэтизирован – как акт полного слияния с любимым, когда «чудо прикосновения, знакомое нам еще с самой ранней юности, если даже не с самого детства, вырастает до размеров чуда превращения двух любящих друг друга существ в одно». Эта поэтическая сторона интимной близости с мужчиной заметно ослабевает «в женщине-матери, еще носящей в себе или родившей уже новое до беспамятства любимое существо». И для материнской стыдливости характерна уже совершенно новая особенность, отличающая ее от женской стыдливости в собственном смысле: сказывается «стыд нравственного существа человека, испытывающийся им от сознания до обидного примитивного и чисто животного характера как самого полового акта, так и наслаждения, с ним связанного. При всем том, что половая жизнь представляется насущной потребностью и естественной необходимостью, человек не может не осознавать ее вполне низменного, чисто физиологического свойства, оскорбляющего его нравственное достоинство. Такое сознание преимущественно обнаруживается в женщине как существе более нравственном, чем мужчина, как существе нравственном, можно сказать, по самой природе, в женщине-матери». Однако несмотря на «легкое чувство брезгливости, вызываемое в ней натуральной стороной взаимоотношений полов» женщина не перестает нуждаться в интимном общении, от которого не отказывается даже после того, как в ней самой эта потребность уже угасает, так как считает своим долгом удовлетворение и насущной потребности мужчины. При этом стыдливость ее приобретает новый, жертвенный оттенок (Стыдливость. С. 90–91).
Именно благодаря высокой миссии материнства женщина осознает себя «носительницей и блюстительницей нравственности по природе», и ей приходится не меньше краснеть за допущенную ею самою бестактность, чем и за бестактность других, мужчин в том числе (Стыдливость. С. 84). Ее великое материнское чувство углубляется и развивается с преклонным возрастом женщины, распространяясь не только на собственных детей, но и на детей своих детей, «но и на всех решительно детей на всем белом свете, и не только на детей, но и на взрослых, которых она не иначе считает, в особенности мужчин, как и своих собственных ставших уже взрослыми детей, за взрослых детей же». С углублением и развитием этого материнского чувства женщины до материнской опеки над всем человечеством женская стыдливость вырастает до размеров чисто нравственной стыдливости, «превращается уже в непосредственную нравственную застенчивость, ибо становится второй природой женщины – в великий стыд и великое страдание за человека и человечество, если они поступают не так, как до́лжно» (Стыдливость. С. 91).
Предстоящей ролью матери – Продолжательницы рода человеческого обусловлены не только такие черты женственности, как стыдливость, нежность, изящество, но и женская любовь, которая в силу физиологических особенностей женщины приобретает для нее особенное, исключительное значение: любовь «прежде всего и непосредственнейшим образом увязывает жизнь женщины с жизнью мужчины. Жизнь женщины как бы перехлестывает через край ее собственного существа и полновластно входит в жизнь, дотоле ей чуждую, – в жизнь мужчины» (Любовь). Но если физиологическую подоснову любви и составляет половой инстинкт, то содержание любви коренится в общественной и трудовой, творчески-революционной, нравственной природе человека, полная реализация которой в добре составляет, не более не менее, как смысл человеческой жизни. «В любви ярче всего сказывается объективная творчески-преобразовательная природа человека, ибо в ней эта сокровеннейшая человеческая сущность проявляется стихийно, неудержимо, непреднамеренно, вырастает до размеров силы, равнопорядковой самой мощи природы – олицетворения и первоисточника всей и всяческой жизни и жизненности» (Этика. С. 444).