Поговаривали, что тогда-то им всем и начали сниться тамошние животные. Одним – слониха, другим – лев; третьим виделось, как по широкой степи бредет процессия из зверей – темные силуэты, над которыми льется рекой призрачный лунный свет. Наутро местные жители радостно пересказывали друг другу сны, соглашались, что это добрая примета, а затем молились каждый своим богам.
Когда все горожане одновременно видят сновидения, у города появляется свой собственный мир снов. В ту пору сном Чифэна стал «Ноев зоопарк». Все равно что нависшее над степью облако, он накрыл людские сны своей тенью.
Спустя полмесяца преподобный заметил, что хотя его детище по-прежнему пользуется успехом, ему все труднее справляться со своими обязанностями.
Помимо того, что он кормил животных, убирал за ними, заботился об их здоровье, проверял, цела ли ограда, проводил экскурсии, ему нужно было выкраивать время на проповеди. Преподобному пришлось признать, что он ошибся, переоценил сложность строительства зоопарка и недооценил сложность своей будущей работы. Теперь ему приходилось с утра до ночи трудиться без продыху.
Была еще одна серьезная проблема. С каждым днем становилось все холоднее, грянули морозы. Чтобы гости из теплых краев смогли пережить первую зиму, в их жилищах должна была сохраняться комфортная температура, что не так-то просто было устроить – одними лишь деньгами этот вопрос не решался.
Преподобный Кэрроуэй был совсем один; хотя он обзавелся друзьями, ему не хватало помощника, приходилось все делать самому.
Погодные условия Чифэна учли еще на этапе проектирования: домики для животных строили из дерева и кирпича, с плоскими крышами и толстыми стенами, каждый оснастили печкой и дымоходом. Чтобы домики не замерзали, достаточно было постоянно поддерживать в печках огонь.
Но во всем зоопарке был лишь один смотритель – сам преподобный Кэрроуэй. Ему предстояло следить сразу за пятью печками: днем делить запасы хвороста и угля на пять частей, подбрасывать топливо в каждую печку, вечером перед сном проверять, хватит ли топлива до утра, не погаснет ли огонь, и это вдобавок к обычным каждодневным хлопотам. На преподобного обрушилась лавина работы.
Пытаясь переделать все свои сложные и важные дела, преподобный носился как ошпаренный и едва не падал с ног от усталости. Он уже решил, что ему непременно нужно нанять несколько слуг, и поскорее, пока не стало совсем холодно, иначе он попросту не выдержит. Но, во-первых, на это требовались деньги, во-вторых, на такую работу подходили лишь надежные и смышленые – ухаживать за слонихой и львом было не в пример труднее, чем кормить лошадей и ослов. Смотритель «Сада десяти тысяч зверей» обучил преподобного основам своей профессии; подготовка помощников ложилась на плечи самого миссионера.
Очередной рабочий день подошел к концу, преподобный, еле волоча ноги, вернулся домой, в комнату за часовней. Как только он толкнул дверь и шагнул внутрь, обдумывая свое положение, к нему на плечо вспорхнул волнистый попугайчик.
Попугай был единственным в зоопарке, кто обходился без отдельного жилища – он обычно сидел на этажерке у изголовья кровати. Преподобный Кэрроуэй научил его кое-каким фразам вроде «Храни тебя Господь» или «Бог любит вас», чтобы птичьи выкрики стали своеобразной изюминкой его проповедей. Волнистый попугайчик показал себя способным учеником. Правда, он столь же охотно запоминал и другие выражения, так что к привезенным из столицы ругательствам добавились грязные словечки на местном диалекте.
Преподобный устало погладил птичьи перышки и хотел было сесть и попить воды. И вдруг попугай захлопал крыльями, вытянул шею и закричал голосом старины Би:
– Сяомань! Сяомань!
Преподобный Кэрроуэй от испуга разжал пальцы, стакан упал на пол. Он уже вообразил, что в доме объявился призрак покойного кучера, и лишь погодя понял, что это всего-навсего попугайчик. По дороге от Пекина до степи старина Би болтал без умолку, неудивительно, что умная птица переняла его манеру речи.
Преподобный вздохнул с облегчением и тут же нахмурил брови. Имя звенело в ушах. Сяомань, Сяомань, Сяомань… Когда оно прозвучало в третий раз, преподобный вспомнил, что так звали сына старины Би.
Чудной он был паренек, вечно молчал, да еще спалил привезенный с таким трудом кинопроектор. Когда они уезжали, Сяомань бежал за повозками, хотел, чтобы папа остался. Увы, его отец так и не вернулся домой. Перед глазами преподобного снова возникла страшная кровавая сцена у «моря», и он тяжело завздыхал.
Но как понять этот знак? Преподобный Кэрроуэй сосредоточенно воззрился на своего питомца. Тот никогда раньше не произносил имя Сяоманя, ни разу не подражал голосу старины Би. Неужели дух усопшего вселился в попугая и пытается что-то сказать?