Читаем Силуэты театрального прошлого. И. А. Всеволожской и его время полностью

Аполлонский является представителем того типа артистов, которые, обладая средними способностями при хороших внешних средствах, достигали прочного положения в труппе. Упорным трудом, тщательным и добросовестным изучением ролей они достигали значения сперва полезности, а затем и актера с именем. К этим относится карьера Аполлонского, которая повторила таковую же артиста Нильского – из прямой посредственности выработавшаяся в значительную величину. Аполлонский, подобно Сазонову, подлинное дитя Дирекции театров. Родившийся в стенах ее дома в Театральной улице, он с детства учился в театральной школе и, никогда не покидая Александринского театра, умер глубоким стариком.

Артист Петипа, сын балетмейстера Мариуса Мариусовича[176], на короткое время вступил в русскую драматическую труппу в Петербурге. При привлекательной внешности, с выработанными манерами и при несомненной даровитости он с успехом исполнял роли своего амплуа, но вскоре же перешел на частную сцену.

Самым талантливым исполнителем ролей молодых людей в мое время я должен признать Мамонта Дальского, сразу завоевавшего себе имя. К сожалению, в поисках большего заработка Дальский скоро покинул Александринский театр. Это был человек без хорошей нравственной репутации, но с большой, не вполне благовидной предприимчивостью. Сколько известно, он умер в [19]19 году в Москве под колесами трамвая.

Особо группируются в моей памяти три талантливых драма тических артиста: Медведев, Писарев и Киселевский.

О Петре Михайловиче Медведеве я уже говорил в своем месте как о главном режиссере. Как актер он редко выступал в Александринском театре. Отмечу здесь его несомненный успех в роли Городничего в «Ревизоре» и в роли Муромского в «Свадьбе Кречинского».

Писарев поступил в Александринский театр, оставив провинциальную сцену. Исполняя серьезные харáктерные роли пожилых людей, он свое среднее дарование пополнял тщательным и глубоким изучением изображаемых им типов. Как служака отличался исполнительностью.

Киселевский, служака довольно капризный и неустойчивый, был талантливый исполнитель на роли резонеров. В трудной роли Вишневского[177] в «Доходном месте»[178] Островского Киселевский дал художественный образ бюрократа.

В следующей очередной группе комиков на харáктерные роли я вспоминаю двух артистов, Шкорина и Арди. Оба они сумели на художественном исполнении даже эпизодических ролей сделаться любимцами публики и драгоценнейшими членами труппы. С особым удовольствием вспоминается мне Арди Счастливцевым в «Лесе»[179] Островского и Шкорин в роли слуги Подколесина в «Женитьбе» Гоголя.

Из артистов второго плана следует еще упомянуть Шевченко и Шаповаленко и, сколько я знаю, единственный ценный продукт С[анкт-]П[етер]б[ургских] драматических курсов – Усачева, работящего и вдумчивого артиста с заметным дарованием.

Особняком вырисовывается мне фигура знаменитого, всем известного Ивана Федоровича Горбунова. Он искусно и основательно обрисован Анатолием Федоровичем Кони в специально посвященном Горбунову очерке[180]. Я знал Горбунова помимо сцены, в частной жизни. Это был неподражаемый рассказчик, наблюдательный и остроумный литератор. Как сценический деятель он был значительно ниже своей репутации артиста. На сцене местами он производил впечатление малоопытного любителя. Я помню его в роли Ипполита в комедии Островского «Не все коту масленица»: он исполнял ее прямо неудовлетворительно. Занимательный в своих рассказах на сцене, Горбунов был еще интереснее в своих нередких импровизациях в тесной компании. Особенно остроумно исполнял он придуманную им роль глупого генерала Дитятина 2-го. Поддерживая с Горбуновым разговор как с Дитятиным, можно было удостовериться в необыкновенной находчивости и остроумии Ивана Федоровича. Как-то раз он вел у меня за ужином беседу с генералом Михаилом Ивановичем Драгомировым. Обращаясь к генералу Дитятину, Драгомиров спросил, был ли Дитятин участником Севастопольской кампании. «Как же, – отвечал Дитятин, – был». – «Были вы ранены?» – «Был ранен серьезно». – «А именно каким образом?» – «Кирпичом в голову». – «Как же это случилось?» – «Это было в командировке в Москве. Я проходил мимо строящегося дома, с лесов упал кирпич… и прямо мне в темечко. Очень было неприятно».

Далее Дитятин рассказывал о своей встрече с императором Николаем I: «Был смотр ученья Государя, я командовал полком и на ученье сделал маленькую ошибку. После ученья Николай I подзывает меня к себе и говорит: „Был ты, Дитятин, дурак, – дураком и остался!“ Любил меня покойный Государь», – добавлял растроганный Дитятин, сморкая нос и утирая слезы.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Адмирал Ее Величества России
Адмирал Ее Величества России

Что есть величие – закономерность или случайность? Вряд ли на этот вопрос можно ответить однозначно. Но разве большинство великих судеб делает не случайный поворот? Какая-нибудь ничего не значащая встреча, мимолетная удача, без которой великий путь так бы и остался просто биографией.И все же есть судьбы, которым путь к величию, кажется, предначертан с рождения. Павел Степанович Нахимов (1802—1855) – из их числа. Конечно, у него были учителя, был великий М. П. Лазарев, под началом которого Нахимов сначала отправился в кругосветное плавание, а затем геройски сражался в битве при Наварине.Но Нахимов шел к своей славе, невзирая на подарки судьбы и ее удары. Например, когда тот же Лазарев охладел к нему и настоял на назначении на пост начальника штаба (а фактически – командующего) Черноморского флота другого, пусть и не менее достойного кандидата – Корнилова. Тогда Нахимов не просто стоически воспринял эту ситуацию, но до последней своей минуты хранил искреннее уважение к памяти Лазарева и Корнилова.Крымская война 1853—1856 гг. была последней «благородной» войной в истории человечества, «войной джентльменов». Во-первых, потому, что враги хоть и оставались врагами, но уважали друг друга. А во-вторых – это была война «идеальных» командиров. Иерархия, звания, прошлые заслуги – все это ничего не значило для Нахимова, когда речь о шла о деле. А делом всей жизни адмирала была защита Отечества…От юности, учебы в Морском корпусе, первых плаваний – до гениальной победы при Синопе и героической обороны Севастополя: о большом пути великого флотоводца рассказывают уникальные документы самого П. С. Нахимова. Дополняют их мемуары соратников Павла Степановича, воспоминания современников знаменитого российского адмирала, фрагменты трудов классиков военной истории – Е. В. Тарле, А. М. Зайончковского, М. И. Богдановича, А. А. Керсновского.Нахимов был фаталистом. Он всегда знал, что придет его время. Что, даже если понадобится сражаться с превосходящим флотом противника,– он будет сражаться и победит. Знал, что именно он должен защищать Севастополь, руководить его обороной, даже не имея поначалу соответствующих на то полномочий. А когда погиб Корнилов и положение Севастополя становилось все более тяжелым, «окружающие Нахимова стали замечать в нем твердое, безмолвное решение, смысл которого был им понятен. С каждым месяцем им становилось все яснее, что этот человек не может и не хочет пережить Севастополь».Так и вышло… В этом – высшая форма величия полководца, которую невозможно изъяснить… Перед ней можно только преклоняться…Электронная публикация материалов жизни и деятельности П. С. Нахимова включает полный текст бумажной книги и избранную часть иллюстративного документального материала. А для истинных ценителей подарочных изданий мы предлагаем классическую книгу. Как и все издания серии «Великие полководцы» книга снабжена подробными историческими и биографическими комментариями; текст сопровождают сотни иллюстраций из российских и зарубежных периодических изданий описываемого времени, с многими из которых современный читатель познакомится впервые. Прекрасная печать, оригинальное оформление, лучшая офсетная бумага – все это делает книги подарочной серии «Великие полководцы» лучшим подарком мужчине на все случаи жизни.

Павел Степанович Нахимов

Биографии и Мемуары / Военное дело / Военная история / История / Военное дело: прочее / Образование и наука
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
Русский крест
Русский крест

Аннотация издательства: Роман о последнем этапе гражданской войны, о врангелевском Крыме. В марте 1920 г. генерала Деникина сменил генерал Врангель. Оказалась в Крыму вместе с беженцами и армией и вдова казачьего офицера Нина Григорова. Она организует в Крыму торговый кооператив, начинает торговлю пшеницей. Перемены в Крыму коснулись многих сторон жизни. На фоне реформ впечатляюще выглядели и военные успехи. Была занята вся Северная Таврия. Но в ноябре белые покидают Крым. Нина и ее помощники оказываются в Турции, в Галлиполи. Здесь пишется новая страница русской трагедии. Люди настолько деморализованы, что не хотят жить. Только решительные меры генерала Кутепова позволяют обессиленным полкам обжить пустынный берег Дарданелл. В романе показан удивительный российский опыт, объединивший в один год и реформы и катастрофу и возрождение под жестокой военной рукой диктатуры. В романе действуют персонажи романа "Пепелище" Это делает оба романа частями дилогии.

Святослав Юрьевич Рыбас

Биографии и Мемуары / Проза / Историческая проза / Документальное