Читаем Unknown полностью

Я беру палку и иду в виноградную темень. В ней отчаянно орут сверч­ки и летают компаниями комары. Палкой я неистово сношу виноград­ные гроздья. Я ненавижу, ненавижу виноград. Еще две недели мне пред­стоит есть его на завтрак и обед, за­кусывая салом с чесноком. Я думаю о том, что когда стану взрослой, убью сперва дядю Сашу, и никогда в своей жизни не прикоснусь ни к салу, ни к винограду.

Когда я возвращаюсь в вагончик, мать и дядя Саша тихо возятся в его глубине. На столике возле вагончи­ка стоят три грязные тарелки. Моей картошечки как не бывало. Я не­много сижу на ступеньках вагон­чика, вдыхая ветер с далекого моря, путь на которое так труден для меня, и мечтаю сбежать ночью. Скоро из вагончика выходит мать. Она весе­ла, начинает мыть посуду в грязном тазу. Я даже не спрашиваю, осталась ли еще картошечка. Я знаю, что нет. Я хочу пить. И говорю матери — «Ма, я пить хочу».

Темно, мы идем в умывальню, но там нет воды, отключили.

«Нет воды, видать, отключили», — говорит безмятежно мать.

Надо ждать до утра, но ждать нет никаких сил. Пить хочется не про­сто очень, а запредельно как. В этот момент я понимаю человека в пу­стыне. Я вообще-то и есть — чело­век в пустыне. Я иду и пью жадно и даже не морщась воду из грязного таза, в котором мать целый день на­мывала посуду. Я воин пустыни, мне ли брезговать водой.

Мать откуда-то издалека, со сторо­ны туалета, начинает петь:

Там горы высокие

Там степи бескрайние

Там ветры летят По просторам шумят

Мы дети галактики Но самое главное Мы дети твои

До-ро-га-я земля-я-я-я.

Кромка гор слилась с небом. Теперь перед глазами просто непрогляд­ная темень и даже без звезд. Завтра будет, видимо, прохладный пасмур­ный день.

Я ложусь спать на матрасике на полу вагончика. Мать и дядя Саша рядом, но в кровати. Сетка под ними неис­тово прогибается. Они снова возя­тся, думая, что я заснула. Но я не заснула. Я слышу такой жаркий, на одних гласных, шепот матери и его очень мелкое мышиное дыхание.

Он не догнал меня в винограднике, а значит, мать останется довольной в эту ночь.

Я боюсь сказать ей. Боюсь сказать. Я боюсь даже намекнуть. Мне очень стыдно, что я такая. Мне очень стыдно, что ее муж, мой отчим дядя Саша — такой. Я помню, очень хоро­шо помню, как она ревела по нему.

Я сидела тогда на его тощих, нерв­ных коленях, ощущая задом его вя­лый, иногда дергающийся член.

Он удерживал меня силой на своих этих коленях, а мать на кухне жари­ла драники. Я слышала шкворчание этих лепешечек, но мать моя не слы­шала моего отчаянного шипения. Тогда дядя Саша удерживал меня на своих острых коленях, чтобы я ему ответила, хочу ли я и дальше видеть его своим отцом.

Отцом?????

В смысле... Отцом??????

Ну как-то в моем понимании тогда отец, это было что-то.

Я отца не знала никогда.

Я не знала, что такое, когда отец с тобой говорит, хотя бы.

Но даже при всем при этом я пред­ставить не могла, что отец мог бы елозить по своему члену моим задом как ни в чем не бывало.

Короче.

Я набралась смелости и сказала, что хочу, чтобы вы, дядя Саша, пиздова- ли бы куда подальше.

Он как будто даже ждал этого, без лишних слов отпустил меня, и по­том в саду я застала красную от слез мать. Он ей сказал, мол, не могу остаться с тобой, твоя дочь меня не­навидит, она вот только что сказала, что мечтает, чтобы мы разошлись. Что ж, мол, так тому и быть.

Мать, взмахивая полными руками, кинулась в сад рыдать, обнимая цве­тущую яблоньку. Ее даже давление шандарахнуло, так она распережи­валась, что этот червяк ее бросит.

Но класс в том, что червяк даже не собирался ее бросать. Зачем ему ее бросать, если у нее подрастает кузнечик-дочь? Он расчетливо на­бивал себе цену.

Он как надо сработал.

Мать была зла на меня, что я хочу разрушить их счастье. Дядя Саша за ужином был тосклив и участлив к матери.

Мать смотрела на него во все свои пе­чальные глаза уже почти брошенной женщины. Благо, опыт брошенной женщины у матери был почетный.

Я была змеею, которую и к ужину допустить нельзя.

Правильная манипуляция делает чудеса. Плюс сто очков заработал дядя Саша, а я была унижена еще пуще прежнего.

Он потом мне так и говорил, что я грязная и ободранная кошка и что только он может меня защитить или уничтожить.

Я была его рабой. Я возделывала его грядки по легкому мановению его руки, по движению зрачков.

Он покупал мне куклу Барби и ее дружка Кена, покупал мне сметанку, покупал мне лосины, если я позво­ляла ему себя поймать.

Он занимался моим просвещением. Показывал мне картинки в журна­лах, где мужчины и женщины в раз­ных позах дидактически ебались.

Он говорил, что это все поможет мне наладить отношения с будущим му­жем.

Он также осуществлял контроль над моими связями.

В девять у меня связей особо не было, но в тринадцать потребность в связях начала расти.

Мне были симпатичны практиче­ски любые связи, лишь бы они были с молодыми ребятами. Лишь бы они давали хоть какую-то мимолет­ную надежду на то, что кто-нибудь из этих ребят из ревности засунет в жопу дяде Саше осиновый кол.

Перейти на страницу:

Похожие книги